Уже почти рассвело, когда они наконец поднялись наверх. Лаура повернулась лицом к стенке и притворилась спящей. Она услышала, как Стелла – по крайней мере, она предполагала, что это Стелла, – вошла в комнатку, потом звук расстегиваемой молнии; это был долгий звук, словно кто-то изо всех сил старался произвести как можно меньше шума, открывая сумку.
Откуда-то из коридорчика или от двери донесся шепот, но Лаура не смогла разобрать, что говорили, – и уж совсем не поняла кто.
– Она спит, – прошептала в ответ Стелла.
Молнию опять закрыли, доски пола тихонько заскрипели, когда Стелла прошла несколько шагов до двери. Потом Лаура услышала другой тихий скрип – звук, которого она не слышала всю эту неделю, но сразу догадалась, что он значит.
«Они закрывают дверь!» Кроме того тихого скрипа, она слышала только стук собственного сердца под одеялом. «Они закрывают дверь, чтобы я не смогла услышать, что они будут делать…»
С коротким сухим щелчком дверь захлопнулась. Сердце у Лауры забилось еще чаще и громче, и она, сосчитав до десяти, медленно перевернулась – кровать тоже скрипела при малейшем движении – на другой бок.
Серый дневной свет падал через красно-белые клетчатые занавески чердачного окна на пол – и на Стеллину кровать; дорожная сумка стояла на одеяле. Лаура беззвучно поставила ноги на пол и через несколько секунд уже прижимала ухо к двери.
Сначала невозможно было различить ничего определенного, потом послышались шаги, одна из двух других дверей открылась и закрылась.
– Лодевейк, хочешь взять свою сумку?
Голос Германа. Похоже, он и не старался говорить тихо.
– Может, тебе еще надо почистить зубы или не знаю что?
– Тсс!
Это была Стелла. Лаура так прижалась ухом к двери, что стало больно; прошло еще много времени, прежде чем она услышала голос Давида:
– Задняя кровать, Лодевейк. Совсем не убранная – это Германа. Тебе уже лучше или хочешь поставить ведро поближе?
Но ответа не последовало; немного погодя друг за другом закрылись две двери, потом все стихло.
Еще полчаса Лаура все стояла, прижав к двери ухо, потом подошла к окну и раздвинула клетчатые занавески. Было уже совсем светло, над садом висел редкий туман, вдалеке, за ветками яблони, небо окрашивалось розовым и сиреневым. Лаура почувствовала, как защипало в глазах. Не надо, мысленно приказала она себе, но нижняя губа уже задрожала.
– О черт! – сказала она. – Черт, черт, черт, черт побери!
– Придет он когда-нибудь, этот автобус? – спросил Герман. – Или, как всегда бывает с общественным транспортом, они думают: ну кто захочет ехать на автобусе в такой день, как сегодня? Знаете что, мы просто не едем.
Лаура увидела, как Герман, держа руки в карманах джинсов, пошел к остановке; потом она посмотрела на Стеллу, которая как раз притворялась, что ничего не видит, – она даже притворилась, будто не слышала Германа.
Они хорошо играли. Еще за завтраком Лаура искала каких-нибудь сигналов, внешних признаков, вроде красноты или припухлости или каких-то еще более очевидных улик – царапин или синяков от засосов. Но ничего не было. Они вели себя как обычно – все вели себя как обычно. А может быть и так, подумалось ей, что все ужасно стараются вести себя как ни в чем не бывало.
Они молчали. Они молчали насмерть. Словно был молчаливый уговор, что никто не заведет об этом речи. Молчаливый уговор между всеми присутствующими – за исключением Лауры. Даже Давид не посмотрел на нее как-нибудь многозначительно или заговорщицки, когда она последней спустилась к завтраку, – как он, вообще-то, делал всегда. Он даже совсем на нее не посмотрел; он гораздо дольше, чем требовалось, намазывал себе кусок черного хлеба – сначала маслом, потом арахисовой пастой. Когда Лаура садилась, она услышала, как скрипнул под ней стул, так было тихо – пока Михаэл не попросил Давида передать ему масленку.
Такая тишина и такое обычное поведение могли означать только одно, быстро заключила Лаура: они ее щадят, во всяком случае, они стараются пощадить ее, но как раз этим только подтверждают, что произошло именно то, чего она боялась.
Или все-таки нет? Здесь, на деревенской площади, она вдруг засомневалась. Стояли остальные все вместе, стояли они все вместе отдельно от нее или это она встала в нескольких метрах от самого толстого дерева, чтобы ей было лучше видно Германа, когда он под дождем пошел к остановке? Она спала меньше двух часов, глаза у нее слипались, а под ложечкой сосало, будто в желудке было пусто, хоть она и съела за завтраком больше обычного. Может быть, она все это выдумала? Может быть, все органы чувств перенапряглись с недосыпу и она видит то, чего нет? Ведь все вели себя как всегда, за завтраком Герман и Стелла больше не обменивались взглядами. Или отсутствие взглядов указывало на худшее? Она не знала, что и думать. После завтрака все стали укладывать сумки и рюкзаки, прибрались в домике и подмели пол. Даже Герман в этом участвовал: он относил вытертую другими посуду в комнату и старательно расставлял все в серванте со стеклянными дверцами.
– Лаура! – вдруг окликнул он ее.
