Она пожала плечами. Его пальцы играли с ее волосами, где-то возле уха. Это не было неприятно, но в то же время она подозревала, что он слишком хорошо знает, что приятно и неприятно женщинам и семнадцатилетним девушкам, – или он почерпнул все это из какого-нибудь журнала или книги: эрогенные зоны и как с ними лучше всего играть. Ян Ландзаат был опытным любовником, как она могла убедиться за те несколько раз, когда он снимал номер в гостинице у одного из выездов из Амстердама. Даже слишком опытным, наверное. Заученно опытным. Он не спешил, он подстраивался. Он знал свое дело, у нее не было никаких конкретных жалоб, и все-таки это больше напоминало гимнастику, чем балет, – скорее удачное упражнение на гимнастическом снаряде, чем танец, который увлекает, движения которого могли бы привести в экстаз. Он был терпелив, внимателен, он ждал ее; первое время иногда возникало какое-то непонимание, и тогда его большие глаза спрашивали, далеко ли она зашла, можно ли уже ему самому начать последнее сальто перед соскоком. Лаура смотрела на его искаженное напряжением лицо. Она видела все: как пульсирует голубая жилка на его левом виске, как свет ночника у гостиничной кровати отражается в слюне на длинных зубах в его приоткрытом рту, как поднимается и опускается его великоватый кадык, словно историк пытался и не мог проглотить что-то – слишком большой кусок мяса, селедку, – застрявшее у него в горле. В такие минуты ее одолевало сомнение. Первое время тело взрослого мужчины еще вызывало у нее любопытство, но затем гимнастическая сноровка учителя стала ее смешить. Тогда она вспоминала рассказы Стеллы о Германе – о его неловкости. В третьем классе у Лауры завелся мальчик, который потом ушел из лицея Спинозы, его звали Эрик. Конечно, они оба были еще очень юными, и однажды вечером – они сидели рядом на кровати в ее комнате, Лаура выключила свет и зажгла две чайные свечки – он признался ей, что еще совсем ничего не знает, что она первая девочка, с которой он по-настоящему целовался, и что ему стыдно за свою неопытность. А Лаура обеими руками взяла его за голову и стала нашептывать ему на ухо ласковые слова. Успокаивающие слова, что это не важно, что он ей нравится, что ему прежде всего надо расслабиться и полностью отдаться ей, тогда все получится само. Это было замечательно, захватывающе, этот милый, невинный неумеха Эрик; она закрыла глаза и представляла себе заснеженный пейзаж, пейзаж без следов, пологий холм со свежим снегом, по которому еще никто не ходил, а в это время направляла его руки, его пальцы туда, где ей их хотелось. После него были еще мальчики, мальчики вроде Эрика, которые думали, что такие девочки, как Лаура, – слишком красивые девочки, – наверное, дадут от ворот поворот юнцам, которые ни бельмеса не знают. И всех их, одного за другим, она успокаивала. Давай я. Закрой глаза. Так тебе приятно? А так? Не надо крутить языком, не уроки делаешь, смотри, только кончиком, только чуть-чуть, давай, сними вот это, чтобы не мешало. Она помогала им снимать свитеры и футболки, расстегивать брючные ремни – иногда она чувствовала себя матерью, раздевающей маленького ребенка, но это только еще больше возбуждало.
Где Эрик теперь, она не знала. В одно прекрасное утро он не сошелся во мнении с господином Схотелом, учителем немецкого языка, относительно отзыва о какой-то книге. Лаура не помнила, что это была за книга, что-то о старике и мальчике не то в Риме, не то в Венеции. Так или иначе, а учитель немецкого утверждал, что Эрик не прочитал ту книгу сам, а использовал ее краткое изложение или списал весь отзыв у кого-то другого.
– Я читал ее сам, – сказал Эрик спокойно. – Она мне даже понравилась, в отличие от большинства книг, которые вы заставляете нас читать. Это я тоже написал в отзыве: что это хорошая книга.
Господин Схотел был пожилым мужчиной с пигментными пятнами на руках и на лбу; остатки волос у него на голове всегда казались слегка влажными, они никогда не двигались, как будто были приклеены к коже.
– В этом-то и состоит мое главное возражение, – сказал учитель. – Ты только говоришь, что это
– Но в том, как я его пересказываю, наверное, должно угадываться мое восхищение писателем – так я думал. Я хочу сказать, вот люди идут вместе в кино. Выходя после сеанса, они говорят друг другу: «Здорово, а?» или «Какое барахло!». Если и это надо обосновать аргументами или
Господин Схотел не ответил; он сел за свой стол и написал что-то на бумажке.
– Я не желаю слышать подобные выражения у себя в классе, – сказал он и вытянул перед собой руку с бумажкой. – Можешь отнести это директору Гаудекету. А заодно я снижаю тебе оценку за отзыв с пятерки с минусом до единицы.
