И Давид улыбнулся в ответ; именно это и делало его лучшим другом, в который раз осознала Лаура: он ничего не сказал невпопад, например, он не сказал, что нельзя говорить такие вещи о своей лучшей подруге.
– С учетом всего этого мне кажется разумнее, чтобы на этот раз Герман и Стелла не ехали с нами в Зеландию, – сказал Давид. – Герману я на это уже осторожно намекнул, а Стелле еще ничего не говорил. Герман, наверное, все понял, я полагаю. Но решать, конечно, тебе.
– Что он понял?
Лаура вдруг почувствовала себя заледеневшей изнутри, – казалось, будто она рыдала уже давным-давно, сто лет назад, будто она еще никогда в жизни не плакала, так это ощущалось.
– Что тебе могло быть нелегко. Он сказал, что не хотел тебя задеть. Если тебе тяжело, то он останется дома, ничего страшного. Впрочем, если Стелла поедет с нами, а Герман – нет, тоже может получиться неловко.
–
Лаура говорила очень тихо, она полностью владела собой, как убеждала сама себя. Она смотрела Давиду прямо в глаза, Давиду, своему «лучшему другу», но, наверное, такому лучшему другу, который слишком верит в свою доброту – в собственные добрые намерения. На него невозможно было бы рассердиться, он бы никогда этого не понял, но то, что она не могла на него рассердиться, бесило еще больше.
– Что точно ты ему сказал?
– Лаура…
Давид отодвинул кресло, чтобы удобнее было на нее смотреть.
– Лаура, я рассказал ему только то, что и так уже было ясно. Это заметили все. Герман тоже не слепой. Он сразу все понял, и, по-моему, это очень хорошо с его стороны.
Вот цена, которую платишь за то, чтобы у тебя был лучший друг, поняла теперь Лаура. Приходится принимать и то, что тебе все портят. Из доброты. Из
– Не вижу ни малейшей проблемы в том, чтобы Герман и Стелла ехали с нами, – сказала она. – Реально никакой проблемы.
– Лаура…
– Никаких Лаур. Ты же сам сказал, что это мой домик? Моих родителей? Ну, значит, Герман и Стелла там тоже желанные гости. Конец дискуссии.
Она встала, хотя их пиво еще так и не принесли.
– Я пошла. Увидимся завтра в школе.
Они сидели на диване в гостиной у него дома. Учитель истории Ландзаат обнимал ее за плечи; на низеньком столике у их ног стояли бутылка красного вина, два бокала и блюдечко с арахисом.
– Чего тебе хочется? – спросил он. – В кино? Поесть чего-нибудь в ресторане, где мы были в прошлый раз?
Это был вечер пятницы перед началом осенних каникул. На следующий день Лаура уезжала с друзьями в Терхофстеде. Жена Яна Ландзаата с обеими дочками еще утром отбыла в коттедж на курорте в Велюве, где назавтра он должен был к ним присоединиться.
– Не знаю, – сказала Лаура.
Она в первый раз была у него в доме – в доме, который ничем не отличался от того, чего она ожидала. Вообще-то, никаких ожиданий у нее и не было. Просто этот дом совсем ни от чего не отличался: книжные шкафы, набитые толстыми биографиями Александра Македонского, Наполеона и Адольфа Гитлера, музыкальный центр с высокими черными колонками, фотографии семейства Ландзаат в рамках: где-то на пляже Ян Ландзаат с совком и ведерком строит замок из песка; еще несколько фотографий людей постарше, наверное родителей, фото учителя с женой на ступеньках какого-то здания: он в костюме с галстуком-бабочкой, она в свадебном платье до щиколотки, оба улыбаются.
– Нам
Остальную часть дома он ей не показывал. Спальню. Лаура подумала – интересно, увидит ли она спальню, или он постарается ограничить ее присутствие в доме диваном. В спальне, решила она, диван ее не устроит.
– Не знаю, – повторила она.
Роль нерешительной юной девушки подходила ей идеально; пусть взрослый, опытный мужчина берет инициативу на себя. Она подтянула ноги на диван и засунула в рот кончик большого пальца руки.
– Я довольно-таки устала, – сказала она.
– Ты почти не пила вино, – сказал учитель. – А есть хочешь? Я могу поджарить яичницу, тогда мы съедим ее прямо тут, а потом поболтаем или посмотрим телевизор. Хочешь?
