Ян Ландзаат подвернулся. Подвернулся случай. В конце концов, это было первой и единственной причиной того, что она сняла резинку со своего конского хвоста и встряхнула волосами; посмотрим, как далеко это зайдет, думала она, пока брала губами сигарету, а потом просила у него огонька.
Ей не нужно было поднимать глаза, чтобы убедиться в том, что остальные это видели. В баре было тихо, разговоры смолкли – и между Мириам и Карен, и, главное, между Давидом и Германом. Она знала, что находится в центре внимания.
Через неделю после возвращения из Парижа Давид предложил Лауре пойти чего-нибудь выпить на террасе в парке Вондела.
– Я хочу кое-что с тобой обсудить, – сказал он.
Они ехали из школы домой на велосипедах; они часто ездили более многочисленной компанией до дороги на стадион, а потом разделялись. Последнюю часть пути Давид и Стелла почти всегда проезжали вместе: Лаура жила у парка Вондела, а Давид – в центре, на Кожевенном канале.
– Чего ты хочешь? – спросил Давид, пытаясь привлечь внимание официантки.
– А у них тут тоже есть перно? Наверное, нет.
Лаура улыбнулась ему с лукавинкой, но Давид не улыбнулся в ответ.
– Об этом я тоже хотел с тобой поговорить, – сказал он.
Наконец они оба заказали по пиву; Лаура думала, что Давид сразу заведет речь о том, как она вела себя с учителем истории Ландзаатом, но не угадала.
– Я все думал о Зеландии, – сказал он. – Я, вообще-то, хочу у тебя кое-что спросить. Сначала у тебя, что ты об этом думаешь, и только потом у остальных.
– Что?
Через две недели они снова собирались в домик в Терхофстеде, той же компанией, хотя с прошлого раза кое-что, конечно, изменилось. Через два дня после школьной поездки умерла мать Лодевейка, а кроме того, на этот раз с ними впервые ехала «пара» – Герман и Стелла.
– Это твой домик, – сказал Давид. – Домик твоих родителей, но в первую очередь твой. Как бы оно ни обернулось, а тебе решать, кому можно вместе с тобой, а кому нельзя.
Лаура ничего не ответила, она только оглянулась посмотреть, не несут ли их заказы.
– Что ты думаешь о Германе и Стелле? – спросил Давид. – Я хочу сказать, все пошло странно тогда… по-моему. По-моему, это пошло странно. Я хочу сказать, Герман мой друг, но я считаю, так нельзя. Я и ему это сказал.
– Что ты ему сказал? – спросила Лаура, внезапно встревоженная.
Она считала Давида своим лучшим другом, таким другом, с которым у тебя никогда ничего не будет, но тем больше к нему доверия. Давид был просто милый мальчик, может быть, слишком милый; он всегда желал Лауре добра, но вопреки всем его добрым намерениям казалось, что он слишком уж пытается ее оберегать, как родители оберегают ребенка от всего шокирующего и от дурных новостей. Порой ее это угнетало, но она ни разу не решилась об этом сказать.
– Я сказал ему, что надо было подождать, пока мы вернемся в Амстердам, – сказал Давид. – Со Стеллой. По-моему, он не должен был делать это у тебя в доме. В доме твоих родителей.
– А почему бы и нет? Почему это ему нельзя заигрывать с моей лучшей подругой?
Лаура старалась, чтобы ее голос звучал как обычно – спокойно, сдержанно, как будто ее все это не касалось, – но скрыть лежащий под этим сарказм не было никакой возможности, и Давид наверняка тоже это услышал.
– Вот именно потому, как ты и сказала: твоя лучшая подруга. По-моему, это странно, так не делают. Надо считаться с чувствами других.
Шее Лауры вдруг стало жарко; этот жар поднимался все выше, и теперь ей оставалось только приложить все усилия, чтобы он не дошел до лица.
– Какие это чувства ты имеешь в виду?
– Лаура, я твой лучший друг. Не надо морочить мне голову. Я видел это собственными глазами. И наверное, не я один. Как ты смотрела на Германа. Как ты изо всех сил притворялась, чтобы убедить всех, что он тебе не нравится. Я просто видел, как это произошло, как ты совсем пала духом, когда они со Стеллой…
– Пала духом?
В уголках ее глаз появились слезы, и в попытке спрятать их от Давида она поднесла обе руки к лицу.
– О чем ты говоришь?
Но потом она по-настоящему заплакала. Давид привстал с кресла, потом подумал и передвинул кресло вокруг столика поближе к ней.
– Прости, – сказал он. – Я не хотел тебя… Я правда не хотел. Стелла знает, что` ты об этом думаешь? Я имею в виду, что` ты чувствуешь? Вы когда-нибудь об этом говорили?
– Ах, эта потаскуха! – сказала Лаура.
Это вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать, – но это было именно то, что она думала.
– Да, – только и сказал Давид.
Его рука поднялась, как будто он хотел обнять Лауру за плечи, но потом просто опустилась.
– Чтоб ей сдохнуть, – сказала Лаура.
Ничего подобного, да еще в такой форме, так буквально, никогда не приходило ей в голову, но какая-то другая сила – чужим голосом – точно выразила ее чувства еще до того, как возникла мысль. Во всяком случае, это принесло облегчение, словно она наконец засунула два пальца в горло, ее вырвало и тошнота прошла. Она перестала плакать, вытерла слезы и улыбнулась Давиду.
– Какое-то время мне
