Они не слышали никаких шагов по лестнице, но в дверь коротко постучали, и в ту же секунду она открылась. На пороге стоял Герман.
– Прошу прощения, – сказал он. – Надеюсь, не помешал, но я подумал, что, прежде чем все пойдет совсем враздрай, я сам хочу кое-что сказать. – Он сделал шаг вперед. – Тебе, Мириам.
В этой спальне было тесно, ноги Германа почти упирались в колени Мириам, и ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть на него.
– Я хочу сказать, что мне жаль, – сказал он. – Я не собираюсь извиняться за те фильмы, потому что мы с Давидом снимали их с удовольствием, но с госпожой Постюма я, наверное, немножко переборщил. По-моему, ты права, Мириам. В конце концов, они тоже люди, учителя. Я зашел слишком далеко. Мне жаль.
– Ладно, – сказала Мириам.
И тогда Герман нагнулся, обеими руками взялся за личико Мириам и прижался лбом к ее волосам.
– Ты не спустишься теперь к нам? Давид тоже растерялся, но он очень хочет, чтобы ты вернулась.
Герман повернул голову; его щека оказалась на волосах Мириам, а лицо было обращено к Лауре, не к Стелле.
И когда он предлагал Мириам снова спуститься к ним, он подмигнул Лауре.
Об этом подмигивании Лаура вспомнила на берегу, когда Герман пошел рядом с ней. Они уже миновали чертополох и заводи, Давид, Мириам и Стелла были уже у самой полосы прибоя, а Рон, Михаэл и Лаура притормозили, чтобы подождать Германа, но он, не отнимая камеры от лица, жестами показал, чтобы они шли вперед. Вдалеке, в стороне Кнокке, виднелась маленькая точка, которая могла быть только Лодевейком.
Без какого-то заранее намеченного плана Лаура замедлила шаг, когда Рон и Михаэл пошли дальше, к остальным, уже дошедшим до линии прилива. Камера все так же была перед левым глазом Германа, правый глаз он зажмурил. За шумом прибоя и ветра Лауре было слышно, как внутри камеры что-то тарахтит, – тарахтенье было усталое, как от старого несмазанного механизма.
Сначала Герман снимал пляж – буквально пляж, он направил объектив вниз, на песок. Потом он прошел мимо Лауры и полуобернулся. Шагая спиной к морю в нескольких метрах впереди нее, он медленно поднимал камеру, пока объектив не стал смотреть ей в лицо.
– Теперь я собираюсь кое-что тебе сказать, – сказал Герман. – Не надо ничего отвечать, если не захочешь, но тогда у меня хотя бы на будущее что-то останется. На пленке.
Он говорил очень тихо, и все-таки Лаура невольно посмотрела мимо Германа на других, но они были слишком далеко, чтобы что-то услышать за шумом волн, подумалось ей. Она снова посмотрела на объектив камеры и на зажмуренный правый глаз Германа.
– Я всегда хотел только тебя, Лаура, – сказал он. – Всегда. Я думал, что, может быть, это пройдет, но делалось только хуже. Не надо ничего говорить, хватит и того, что ты продолжаешь смотреть. Я это вижу, я могу это видеть.
Он встал, всего в трех метрах от нее он замер. Теперь можно сделать одно из двух, обдумывала Лаура: можно идти дальше, мимо Германа и камеры, прочь из кадра. Из его кадра, из их кадра – навсегда. Или остановиться.
Она сделала еще три шага и остановилась. Она смотрела прямо в объектив камеры. Она ничего не говорила, она
– Со мной это было сразу, – говорил Герман. – На вечеринке у Давида, с первого раза. А с тобой, Лаура, это тоже было сразу? На той вечеринке?
Она ничего не ответила, она не кивнула и не покачала головой. Она продолжала смотреть прямо в объектив.
«Да, – думала она, – со мной тоже».
В тот вечер после ужина Герман снова поставил проектор на кухонную лесенку и повесил простыню на окно.
– Есть еще один фильм, который я хотел бы вам показать, – сказал он. – Кое-что, до чего мы не дошли вчера. Он взглянул на Мириам и улыбнулся. – Но обещаю тебе, Мириам, больше никаких глупых шуток. И уж во всяком случае над другими.
Они все расселись на диване, в удобном кресле и на менее удобных стульях вокруг обеденного стола.
– Это ненадолго, – сказал Герман, объясняя, почему на этот раз он не расставил стулья, как в кинозале. – Но меня очень интересует ваше мнение.
Сначала на простыне появилось дрожащее светлое пятно, потом в кадре проступили прописные буквы названия, черным фломастером написанные на куске картона: «ЖИЗНЬ РАДИ СМЕРТИ».
– Михаэл… – сказал Герман.
Михаэл взял саксофон, облизал трость и сжал губами мундштук.
– Михаэл обеспечит нам саундтрек, – сказал Герман. – Без музыки будет не то.
На простыне появился накрытый обеденный стол, на противоположных сторонах которого сидели за едой мужчина и женщина; над столом висела старинная лампа.
– Мои родители, – сказал Герман. – Больше я ничего не скажу. Вы должны просто смотреть.
Мужчина и женщина за столом не смотрели друг на друга, они орудовали ножом и вилкой в еде, лежащей у них на тарелках. На переднем плане стояла еще одна тарелка. Эта тарелка была пуста.
Очень медленно камера стала наезжать. Михаэл заиграл. Простая, немного грустная мелодия показалась Лауре смутно знакомой, но она не могла сразу понять откуда – из какого-то фильма, подумалось ей.
