Уважаемый господин М. полностью

Сначала была договоренность, что Лодевейк переедет к сестре своей матери, но эта сестра жила в Арнеме, в городе, где «должно быть, никто не захотел бы жить», как это сформулировал Лодевейк. Если бы он переехал в Арнем, ему пришлось бы пойти в новую школу, а что, вероятно, еще хуже – он оказался бы на непреодолимом расстоянии от своих друзей. А друзья, как постепенно поняла и его тетя, были очень нужны Лодевейку в это тяжелое время – возможно, гораздо нужнее, чем дальняя родственница, которую он видел разве что в детстве, когда его четыре раза в год водили к ней в гости по воскресеньям. Тогда тетя решила было временно переселиться в Амстердам, но вскоре, к немалому облегчению Лодевейка, отказалась от этой затеи – от этого «ужаса», как он сам это назвал, – ввиду ее непрактичности.

Ближе к концу похорон, когда почти все уже готовились ехать обратно в Амстердам, Лаура стояла рядом с Лодевейком, а тетя подошла к нему попрощаться. Как и мать Лодевейка, это была маленькая женщина, поэтому она встала на цыпочки, чтобы расцеловать его в обе щеки.

Только она от него отвернулась, как Лодевейк вытер щеки тыльной стороной руки и состроил Лауре рожицу.

– Мать ее, – сказал он тихо, но Лауре показалось, что все-таки слишком громко. – Избавился, слава богу.

Лаура невольно рассмеялась.

– И что теперь? – спросила она. – Что ты собираешься делать?

Лодевейк шагнул к ней и обнял обеими руками:

– Лаура, я теперь бедный сирота. Ты будешь хорошо обо мне заботиться?

Он положил голову ей на плечо, прижимая ее к себе, но потом снова посмотрел на нее. На его лице была широкая улыбка – она выражала в первую очередь облегчение, поняла Лаура.

– Ты же знаешь, что всегда можешь прийти к нам, – сказала она. – Поесть, переночевать – места хватит.

– Спасибо. Но сначала посмотрю, как пойдет дело в одиночку. Открою окна. Прежде всего надо избавиться от этого больничного запаха.

Через несколько дней после похорон Лаура зашла к Лодевейку, и ей бросилось в глаза, как светло стало в доме, гораздо светлее, чем когда его мать была еще жива. На столе в гостиной стояли коробки из-под пиццы, а в коридоре громоздились десятки мусорных мешков.

– Что в них во всех? – спросила Лаура.

– В основном мамина одежда. И все эти кофты и свитеры, которые она мне вязала.

Лаура взглянула на него, она хотела что-нибудь сказать, но не нашлась.

– Это нужно сделать сейчас, – сказал Лодевейк. – Потом, может быть, я стану сентиментальным. Тогда я могу привязаться не к тем вещам. Хочу начать с чистого листа. Еще пахнет?

– Что?

– Больничный запах. Он засел везде. В занавесках, в постельном белье, даже в моей одежде. Но я все вымыл и трое суток спал с открытыми окнами.

Лаура принюхалась; она что-то чувствовала, но это был запах не больницы, а скорее моющих средств и мыла – и легкий запах лука, который, наверное, исходил от коробок из-под пиццы.

– Все еще не можешь выкинуть из головы Германа, да? – внезапно спросил Лодевейк.

– Что? – сказала Лаура. – О чем ты говоришь?

«Не краснеть, – мысленно приказала она себе. – Сейчас не краснеть».

– Лаура, дорогая моя, не надо передо мной прикидываться дурочкой. Я же видел, как ты смотрела на него на похоронах. Как ты все время на него смотрела. И не могу с тобой не согласиться. Он немножко тощий, и это точно не Мик Джаггер, но на твоем месте я бы знал, что делать. Да и на своем тоже. Этот тип. Не совсем мужественный. Чудесный! Я мог бы смотреть на него часами.

Лаура посмотрела Лодевейку в глаза и увидела что-то, чего еще никогда не видела: нового Лодевейка, Лодевейка, который больше не будет носить никаких вязаных кофт, который отныне, как заклинала его мать, будет таким, какой он есть; который изгнал больничный запах и будет самим собой.

– Рон только что спросил тебя, почему ты назвал этот фильм «Жизнь ради смерти», – сказала Мириам. – Мне это тоже любопытно.

– Очень рад, что ты задаешь этот вопрос, – ответил Герман, который тем временем снова уселся за обеденный стол. Сначала было похоже, что он подтрунивает над Мириам, – по крайней мере, он сделал наигранно серьезную мину и зажмурился, – но потом опять открыл глаза и улыбнулся ей. – Что вы задаете этот вопрос. Нет, правда. Жизнь ради смерти. Потому что это так и есть, это то, что мы видим. Двое взрослых людей, которым больше нечего сказать друг другу, просто продолжают жить. Они остаются вместе ради детей, как это принято называть. Но единственный ребенок в доме – это я. Меня они ни о чем не спрашивали. А жаль. Я вижу все это со стороны. Я мог бы дать им совет.

– Но ведь у твоего отца есть другая? – сказала Мириам. – Ведь может быть так, что он больше всего хочет уйти к этой другой женщине, но не решается. Именно потому, что у него есть ребенок. Потому что у него есть ты.

Лаура увидела, как взгляд Германа внезапно стал жестче; это продолжалось, может быть, не дольше секунды, Лаура огляделась вокруг, посмотрела на остальных, но она была почти уверена, что никто, кроме нее самой, этого не заметил.