– Если бы отец поинтересовался моим мнением, я бы ему настоятельно посоветовал как можно скорее проваливать к своей славной новой подруге, – сказал Герман. – Мне не доставляет никакого удовольствия, что он продолжает сидеть за столом с таким непроницаемым, скучным лицом. Возможно, Мириам, у тебя родители веселые? Не знаю. Наверное, такие бывают. Я знаю нескольких таких. У Лауры, например, хорошие родители.
Услышав свое имя, Лаура испугалась; она не решалась посмотреть на Германа, но потом все-таки посмотрела. И Герман посмотрел на нее. Она сосчитала до трех, потом отвела взгляд. И сразу почувствовала жар на лице; она провела пальцами по щекам в надежде, что никто этого не увидел. Как он на нее смотрел! Так на нее еще никогда не смотрел ни один мальчик. Она хорошо разбиралась в широком спектре взглядов, которые бросали на нее мальчики: томные взгляды, требовательные взгляды, безнадежно влюбленные взгляды, но прежде всего – обреченные взгляды; да, если что-то объединяло их все, то это, наверное, признание, которое в них читалось, – что у этих мальчиков нет ни малейших шансов. Что она, Лаура, для большинства из них просто на недосягаемой высоте.
Герман смотрел иначе; если разобраться, он никогда не бросал на нее безнадежных взглядов, как она впервые поняла только сейчас. С самого начала. С тех пор, как заговорил с ней возле пустого стола на вечеринке у Давида («Ну, значит, ты Лаура»), до объяснения в любви, произнесенного среди молчания на берегу всего несколько часов назад.
«Если бы мы были здесь одни, – сказал он за те три секунды, пока удерживал ее взгляд, – мы бы знали, что нам делать. Нам пришлось ждать этого долгие месяцы, Лаура, мы многое упустили».
– И все-таки «Жизнь ради смерти» заставляет думать скорее о чем-то позитивном, – сказала Мириам. – Не о том, что ты уже мертв и просто продолжаешь жить, но как раз о том, чтобы выжать из жизни все, прежде чем умрешь. Понимаешь, что я хочу сказать?
Герман смотрел на нее; на этот раз его взгляд не стал жестче, а на лице появилась веселая улыбка.
– Видали, как это просто? – сказал он накануне вечером Стелле и Лауре, после того как извинился перед Мириам.
Они стояли под лестницей, ведущей на чердак, Мириам пошла в ванную, чтобы смыть самые ужасные следы рыданий.
– Она не так уж умна, – сказал Герман. – Она просто слишком чувствительна, и мне это даже нравится.
Позже в тот же вечер Мириам устроилась на диване со сборником кроссвордов. Герман поднял брови, потом подтолкнул Михаэла, а за ним Лодевейка и Рона.
– И что же это мы делаем, Мириам? – спросил он, явно не в силах больше сдерживаться.
Мириам так углубилась в свой кроссворд, что не сразу услышала его вопрос.
Лаура вспомнила, как напряженно все замолчали, когда после этого Герман саркастическим тоном выкрикнул:
– Кроссворд! – А потом еще раз, с другим ударением: –
– Да, а что с ним не так? – спросила Мириам.
– Ничего, – ответил Герман. – Совсем ничего. Кроссворды существуют, это данность, с которой нам приходится жить. Пока кто-то испытывает потребность их решать, все в порядке.
– Что опять за трепотня, Герман? Это тоже, что ли, запрещено? Как и все остальное? Телевизор, газеты и – как ты это называешь-то? – «несамодельная музыка»? Можно только читать очень интересные книги? Ну, лично я не люблю читать, а телевизора здесь нет. Так, может быть, мне все-таки разрешается сделать что-нибудь для себя самой, чтобы не скучать? Или только сидеть тихо и погружаться в размышления?
Лаура бросила быстрый взгляд на Германа, а потом на остальных. Давид снова изучал что-то на штанине своих джинсов. Рон и Михаэл сидели по бокам от Германа, сложив руки на груди; они смотрели на Мириам почти с укором, словно она сделала что-то такое, чего нельзя терпеть; Лодевейк сидел в удобном кресле возле печки и читал или делал вид, что читает, Стелла сидела за обеденным столом и что-то писала – наверное, письмо: регулярно, через два дня на третий, она писала длинные письма маме.
Герман же смотрел на Мириам без всякого укора, казалось, что он просто забавляется.
– Мириам, – сказал он, – ты не должна сразу принимать все на свой счет. Но ты сама это говоришь. Мне от тебя ничего не надо. Но размышления явно наводят на тебя скуку. По крайней мере, ты так говоришь. Правильно? Тебе скучно, когда ты размышляешь?
Мириам опустила сборник кроссвордов на колени, она глубоко вздохнула и постучала ручкой по верхним зубам.
– Герман, что не так с кроссвордами? Ты все еще не можешь этого объяснить.
– Да все с ними так, я уже сказал. Я только спрашиваю себя, что происходит в голове у того, кто ищет синоним для слова «парусник». Из семи букв. Ничего не могу с этим поделать, но, по-моему, это значит убивать время. А время не надо убивать. Время – наш друг. Пока мы учимся его переживать.
И тут Мириам удивила Лауру – а может быть, и всех – тем, что разразилась громким хохотом.
– Ой, Герман! – сказала она. – Как замечательно! Мы получили урок йоги. Или медитации? Какие именно упражнения надо делать, чтобы пережить время? Нашего
