Увечные механизмы полностью

— Ты же не станешь отрицать, душа моя, что для женщины нет ничего важнее, чем составить достойную партию и родить детей, верно? Другие девушки мечтают о замужестве, но не всем повезёт стать жёнами молодых, состоятельных и привлекательных мужчин. Кто-то будет обручён со стариком, кто-то — с простым работягой, не наделённым ни манерами, ни лицом, а кто-то так и останется старой девой. К тебе судьба настолько добра, что ты уже привыкла к её подаркам и перестала их ценить. Поэтому упускаешь важное, гоняясь за глупостями. Но это изменится, я уверен.

— Вот, значит, как ты думаешь? Значит, пределом моих мечтаний должна быть наша свадьба? На большее я, по-твоему, не гожусь?

— Годишься, безусловно, — сдержанно согласился Астат, — только вот это всё лишнее, оно тебе не нужно. Все эти не-звери…

— Да тебе-то почём знать?! — вспылила Сурьма, и гравий скрипнул под её ботинками, резко развернувшимися на месте. — Между прочим, только все эти не-звери дают мне то, чего я так отчаянно желаю! С ними я чувствую себя по-настоящему живой, чувствую, как кровь стремится по моим венам и заставляет сердце биться чаще, а в нём — ну наконец-то! — рождаются те самые пузырьки игристого, и лопаются, и щекочут, и наполняют меня счастьем! С тобой что-то не так, Астат, раз ты не хочешь понять меня, — она упрямо уставилась из-под полей своего цилиндра на склонившегося к ней Астата.

Тот смотрел уязвлённо.

— Всё то, что ты сейчас перечислила, душа моя, — тихо сказал Астат, — чувствуют девушки в отношении своих любимых, а не паровозов. Скажи, наполняют ли тебя счастьем мгновения, проведённые рядом со мной? Мои прикосновения? — он взял её ладонь в свои и погладил большим пальцем тонкое девичье запястье над перчаткой. — Мои поцелуи? — он склонился ниже, сухо, даже как-то церемонно, коснулся губами её губ и выпрямился в ожидании ответа.

— Они… Они… Они чересчур вежливы, чтобы, — пролепетала Сурьма, но Астат перебил её всё тем же тихим, сдавленным голосом.

— Это с тобой что-то не так, душа моя, раз ты неспособна чувствовать… чувствовать хоть что-то с любимым мужчиной. Надеюсь, после нашей свадьбы всё станет иначе, — он любезно поцеловал ей руку и пошёл прочь, хрустя гравием под подошвами до блеска начищенных ботинок.

— Что ж, дальше тебе нельзя, — с лёгкой грустинкой улыбнулась Сурьма, забирая у Астата свой дорожный чемодан у проходной мастерских.

Нетяжёлый: кое-что из личных вещей, сменный комплект рабочей одежды и пара платьев на всякий случай.

— Я буду думать о тебе всё время и ждать твоего возвращения, — Астат легонько сжал её руку, — ты ведь тоже будешь скучать? — с надеждой спросил он.

— Меня ждёт море работы, — Сурьма осеклась, заметив, как нахмурился Астат, — но ты, безусловно, ни на миг не покинешь мои мысли. Ведь чем бы ни была занята невеста, ничто не способно отвлечь её сердце от жениха, верно? — она улыбнулась.

«Во всяком случае, так говорит мами», — добавила про себя, пока довольный ответом Астат склонялся к её руке. Но в последний миг Сурьма выдернула пальцы из его ладони:

— Серьёзно? Я уезжаю на две недели, а ты на прощание целуешь мне руку?

Она шагнула к жениху так близко, что соприкоснулись мыски их ботинок.

— Но душа моя, вокруг же люди! — смешался Астат.

— А на дворе — не прошлый век, позволь заметить, — лукаво улыбнулась Сурьма, — и на венчании народу будет в разы больше! И все — знакомые! Там ты тоже руку мне целовать будешь?

Астат улыбнулся и, украдкой глянув по сторонам, поцеловал её требовательные губы. Сурьма опустила ресницы, готовая полностью отдаться поцелую, дабы не упустить ни малейшей искорки, ни её микроскопического отблеска в недрах своего размеренно бьющегося сердца… Но вместо долгожданного душевного трепета, сладостной истомы и прочих признаков любовной эйфории, возникающей в такие моменты у героинь сентиментальных книг, заметила чей-то силуэт, прошедший мимо них в ворота мастерских, и узнала в нём Висмута.

«Со мной и впрямь что-то не так, — раздосадованно подумала Сурьма, когда Астат выпустил её из своих вежливых объятий, — я чувствую только лишь паровозы, но не людей…»

***

Прежде чем пойти к господину начальнику за документами, Сурьма поднялась в вагон, чтобы оставить там свой чемодан. Вагон был ещё довоенный, старомодно устроенный. Большое пространство поделено на три помещения: две спальни и кухоньку. В каждой спальне — узкая кровать, кресло, угловой шкаф и маленький секретер на тонких ножках. Левое купе обычно закреплялось за машинистом, правое — за его помощником или пробуждающим.

Сурьма толкнула дверь в свою спальню и застыла на пороге, примороженная душераздирающим воплем. Ей показалось, что заорал сам вагон: сразу и не поверишь, что этот хриплый скрежет могло издавать живое существо. Ну разве что старый раненый птеродактиль, возможно… Но вопил человек. Посреди купе, над раскрытым чемоданом с его переворошенным бельевым нутром, стоял Празеодим, в кальсонах и пижамной рубашке.