И они вновь пошли в тот кабак под открытым небом, и Сурьма опять заказала рёбрышки в малиновом варенье, и хлопала жонглёрам, и кричала что-то восторженное вместе с остальными зрителями, когда артисты выполняли особенно сложный трюк, и обменивалась улыбчивыми взглядами с сидящим рядом Висмутом, и была счастлива. А поздним вечером, когда они возвращались к поезду, в груди словно протянуло сквознячком: этот вечер закончился и вряд ли когда-нибудь повторится.
— Жаль, что нельзя выбрать какое-то мгновение и провести в нём всю оставшуюся жизнь, — вздохнула Сурьма.
— И тебе не надоело бы бесконечно переживать одно и то же?
— Некоторые вещи не могут надоесть. Например, счастье.
— Но ощущения могут притупиться, потерять свою остроту и свежесть, — возразил Висмут.
Сурьма задумчиво нахмурилась.
— И всё равно жаль, что нельзя выбрать какой-то конкретный момент и хотя бы изредка попадать в него, переживая заново, — ответила она.
— Мы не можем выбрать момент, в котором жить, но мы можем выбрать, как жить в тот момент, который у нас есть, — сказал Висмут будто не Сурьме даже, а самому себе, — и может быть, наш выбор сможет приблизить имеющийся момент к желаемому. Если только у нас достанет смелости этот выбор сделать…
Они вошли в вагон и остановились в коридоре. Из кухни доносилось тихое посапывание Рутения, а из купе Висмута — вкрадчивый храп Празеодима.
— Спасибо тебе, Висмут, — прошептала Сурьма совсем тихо, почти одними губами, чтобы никого не разбудить, — это был чудесный вечер.
Он улыбнулся в ответ — немного печально, как показалось Сурьме. В неярком, приглушённом до минимума сливочно-жёлтом свете керосинового фонаря не видно было обычных лучиков-морщинок в уголках его глаз, да и самих глаз в тени ресниц тоже почти не видно.
— Я тоже рад, что знаю тебя, Сурьма.
Её взгляд опустился на его губы, и непрошеное, почти преступное любопытство прошило её мысли, словно спущенная с тетивы стрела: «Наверняка его поцелуй совсем не похож на поцелуй Астата! Интересно, какой же он на вкус?»
Сурьма вздрогнула всем телом и быстро отвела взгляд.
— Спокойной ночи, — сказал ей Висмут, и она вновь против воли глянула на его губы.
— Добрых снов! — Сурьма улыбнулась натянуто и торопливо, а потом быстро скрылась в своём купе.
Закрыв дверь, она прижалась к ней спиной и несколько раз вдохнула как можно глубже и медленней.
«И всё-таки жаль, что
Сурьма тряхнула головой, прогоняя из неё ехидный голосочек, — так резко, что стукнулась затылком о дверь.
«И поделом! Меньше всяких глупостей надо думать!» — пожурила она сама себя, потирая ушибленное место.
«И всё-таки — какой на вкус?..»
***
День был пасмурным и прохладным, но дышалось гораздо легче, чем всю предыдущую дорогу, и на Сурьму напала разговорчивость. Она щебетала без умолку, и Висмут, который был сегодня задумчивей обычного, слушал её вполуха, а иногда и не слушал вовсе, погружаясь в свои невесёлые размышления.
— Висмут! — требовательно окликнула его Сурьма, и он понял, что вновь потерял нить разговора и, видимо, пропустил какой-то вопрос. — Да что с тобой? Опять колено?
— Нет.
— Тогда отчего такой вид?
— Какой?
— Как будто ты пятизначные числа в уме перемножаешь. Я тебя утомила?
— Нет, Сурьма, нет, — как можно мягче улыбнулся он. — Прости, я отвлёкся.
— У тебя точно всё в порядке?
— Да.
— А куда ты второй день подряд пропадаешь перед выездом?
— Я… Мне нужно было отправить телеграмму с привокзальной почты.
— Висмут, — Сурьма серьёзно сдвинула брови, — мы с тобой друзья. Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё что угодно? Если тебя, например, что-то гнетёт или тревожит. Может, помочь я буду и не в силах, но выслушать смогу всегда. Иногда это необходимо: с кем-то поделиться. Некоторые вещи держать в себе просто опасно!
Висмут бросил на неё внимательный взгляд. «А что, если… рассказать?» — заточенным лезвием мелькнуло у него в голове, но Висмут безотлагательно изгнал эту мысль, даже приглядываться к ней не стал. Некоторые тайны лучше держать при себе, не перекладывать их с больной головы на здоровую, как это сделал мастер Полоний.
Но оставаться для Сурьмы тем, кого она хочет в нём видеть, к кому привыкла и кем он ей нужен, он тоже больше не может. «Нужно потерпеть ещё два дня. Ещё два мучительных дня этой поездки, и всё закончится. То, что и начинаться-то не должно было…»
***
Прибыв в Фениламин, Сурьма твёрдо вознамерилась прогуляться по вечернему городу, в который в прошлый приезд выйти не удалось. Висмут отговаривать не стал. Он сдал все необходимые документы, осмотрел паровоз, переоделся и теперь ждал, прогуливаясь возле вагона, пока Сурьма наведёт марафет. Непроизвольно замер, едва ли не раскрыв рот, когда она, лучащаяся счастливой улыбкой, вышла на перрон в том самом васильковом платье с белым корсетом. Воспоминания нахлынули, подступили к самому горлу, закупорив гортань, на мгновение лишив и воздуха, и голоса.
