Увечные механизмы полностью

— Да о том, на который наплевал ты, и который теперь всей своей тяжестью лежит на моих плечах! — Сурьма крикнула так исступлённо, что на них обернулись сидящие за другими столами гости. — Ты не думал, что теперь, после твоих поступков, от меня будут ждать ещё больше, чем до этого?! Я словно бы должна теперь не только оправдать ожидания, но и в два раза превзойти их: за себя и за тебя! — она вскочила из-за стола, отшвырнув от себя салфетку. — И если ты смог послать всё к чертям, скинуть с плеч свою ответственность, то знай: её взвалили на меня, и меня она накрепко придавила к земле — просто так не стряхнёшь! Подумай об этом в следующий раз, когда будешь подначивать веселее бежать в горку того, кто тащит за тебя твою ношу в дополнение к своей! — Сурьма развернулась и быстрым шагом направилась к выходу.

— Не моя ноша придавила тебя к земле, — крикнул ей вслед Никель, — а твой собственный страх и желание соответствовать!

Сурьма вернулась в поезд и, ни слова не сказав Висмуту, заперлась в своём купе. Плюхнулась на кровать, поставила локти на колени и положила подбородок на сплетённые пальцы. Она была жутко зла на Никеля. «Как у него всё просто! — думала она. — Любишь того, не любишь этого… Делай так-то, наплюй на всё… Но что он вообще может знать? Висмута видел не дольше минуты! Меня не видел несколько месяцев! Я сама уже ничего не понимаю, а у него всё просто!»

Сурьма соскочила с кровати и прошлась по купе, нервно заламывая пальцы.

Он наверняка всё придумал! Затем, видимо, чтобы не быть единственным в семье, пренебрегшим родительской волей. Не быть белой вороной. Он с самого детства не упускал возможности втянуть её в свои шалости, хоть и знал, что ей, если они попадутся, достанется больше — она же девочка, а с девочками нужно построже.

«Ничуть не повзрослел, ни капельки!» — вздохнула Сурьма, но легче от этого вздоха не стало: грудь по-прежнему сжимала непонятная тревога.

Спала Сурьма плохо. Снились какие-то лабиринты, которые очень напоминали их с Астатом любимое место для прогулок, только все листья были жёлтые да красные, и Сурьма никак не могла найти выход. Она петляла незнакомыми тропинками, натыкалась на тупиковые дорожки, по сто раз обходила все маршруты, но выхода не было. Она кричала и звала на помощь, но никто не отозвался. Она пыталась взобраться по ветвям наверх, чтобы перелезть через эту живую изгородь, но каждый раз срывалась.

А потом на одной из дорожек нашла коробку, открыла её. В ней обнаружила звуковые цилиндры, но все они отчего-то были разного размера и вложены друг в друга хитрым образом. Сурьма вытащила их, а когда поняла, что это те самые — с Полониевой тайной — захотела спрятать на место, чтобы не слушать, не знать того, что на них записано. Но цилиндриков было великое множество, в коробку россыпью они не помещались, а уложить их друг в дружку, как было прежде, у Сурьмы не получалось.

И тут цилиндры начали звучать — говорить без всякой фонографической машинки, но голосом не мастера Полония, а Никеля. Они звучали всё громче и громче, и Сурьма изо всех сил старалась не слушать их. Для этого она начала петь какие-то незамысловатые песенки, но постоянно сбивалась, и цилиндры никак не укладывались по местам, крича всё громче и царапая ей руки острыми краями, и Сурьма кричала тоже, и бессильные слёзы катились по её щекам…

Разбудил Сурьму стук в дверь.

— Госпожа! — позвал из коридора Рутений. — Госпожа, у вас всё ладом? Вы кричите… Кажись, во сне что привиделось?

Сурьма вынырнула из душных, липнущих к лицу, словно паутина, объятий кошмара и часто заморгала. За окном уже было светло, откуда-то с улицы доносилось постукивание молоточка по колёсным гайкам — видимо, Висмут проверял паровоз перед отправлением.

— Госпожа? — вновь позвал из коридора Рутений.

— Всё хорошо, Рут, — отозвалась Сурьма, — кошмар приснился. Спасибо, что разбудил.

Она привела себя в порядок и вышла. Завтракать пришлось в одиночестве — все остальные уже поели. Но это и хорошо — есть возможность поразмышлять.

Сурьма вновь вспомнила вчерашний разговор с братом. «Ну что за бред! такого просто не может быть! Чтобы и Висмут тоже… — она не решилась даже подумать то слово, которое вертелось на языке, и спешно оборвала мысль. — Такого просто не может быть!» — повторила Сурьма, но ожидаемого эффекта не последовало: на душе по-прежнему было тоскливо.

Прячься — не прячься, а ведь Астата она и впрямь не любит, и брак их будет сплошным притворством. Но притворством необходимым.

Есть вещи, изменить которые не хватит ни сил, ни возможностей. Стоит ли тогда говорить об этих изменениях, лишь больше растравляя себе душу?