Водомерки выбросили из матово-серебристых брюшков стрекала паутины-регенеранта. Коагулянты, коллагеномодификаторы, стимуляторы, сверху — вишенка в коктейле, — немного обезболивающего и успокаивающего. Сгоревшая водомерка валялась рядом, прижав к обугленным грудным щиткам тонкие лапки. Чуть поодаль распласталась «бабочка». Оба дрона не подлежали восстановлению.
Новые водомерки трогали и обнимали Сорена и в первую очередь закрыли его обожжённое лицо — ниже верхней губы всё превратилось в сплошную красно-коричневую корку, зубы торчали поверх обугленной плоти. Язык вывалился и конвульсивно подёргивался. Водомерка аккуратно вправила его и впрыснула в полость рта бело-голубого коктейля на основе стволовых клеток с универсальной модификацией.
— Он будет восстанавливаться слишком долго, — Энди поджал губы. — Не ты ли говорила, что у нас нет времени? Он нам нужен.
— Знаю, — согласилась Дана, в её голосе не звучало и капли раскаяния или сожаления. Она положила руку на плечо брата. Тот вздохнул; он успел одеться, но всё равно ощущал себя перед сестрой обнажённым до костей. И, глядя на Сорена, представлял себя на его месте — сколько раз он переживал подобное? Тысячу? Десятки тысяч? У того регенерация ещё не достигла его собственного уровня и, может, никогда не достигнет.
— Теперь он никуда не денется.
Энди скривился.
— И вообще, он разрезал тебя заживо, причинил боль…
— Дана, я ему позволил. Даже приказал.
— Он хотел этого.
— Всякое познание берёт свое начало в насилии. Ребёнок отрывает ноги муравью и крылья бабочке не из жестокости, а из стремления понять, как устроено чужое тело. Так или иначе приходится переступать через боль. Уж мы-то знаем, — Энди прикрыл глаза, а потом, словно что-то решив, активировал дополнительный вызов на своём костыле-дроне. Искорёженное лицо Сорена не придёт в норму за несколько часов, но есть в мире кое-что получше несовершенных клеток и живых тел.
В белизне «короба», последнего уровня Башни Анзе, Энди ощущал какое-то невероятное спокойствие. Он прошёл очередной цикл мутации, ближайшие пару недель он будет абсолютно здоров, до следующей фазы, и…
— Ты хотела о чём-то рассказать, — напомнил он сестре.
Дана смешалась: порой Энди замечал за ней подобное, когда она словно бы забывала слова, понятия или координаты пространства. Точка А, плоскость АБСД, третье измерение наталкивается на четвёртое, они ударяются друг о друга, словно бильярдные шары. Энди всякий раз тянуло обнять и успокоить её: всё хорошо, не волнуйся, я рядом. Даже если ты забудешь всё, включая собственное имя, я рядом; помогу тебе — сожжёшь ли ты меня до костей, до пепла, заставишь ли возродиться из собственного скелета, я помогу тебе.
— Рассказать, — неуверенно повторила за ним Дана и вскинула голову, обернулась по сторонам, словно ища подсказку. Энди следил за направлением её взгляда: сначала обугленные останки дронов, похожие на настоящих раздавленных насекомых, потом Сорен, зависший между небом и землёй в заботливых лапках «водомерок». К водомеркам присоединился ещё один дрон, белый в тёмно-серую крапинку сенсорных панелей и похожий на перепелиное яйцо. Энди просканировал лицо Сорена, достроил кривые и направляющие, наложил сетку. Бионический протез обычно делали несколько дней, но у Хозяина были свои способы, особый ускоренный доступ.
Дана всё ещё медлила с ответом. Больше ничего в крохотной комнате не было, только белые стены и белый пол. И её собственное зелёно-синеватое свечение, вспыхивающее, как нервная синусоида альфа-активности мозга.
— Я… не совсем уверена, что это было. Или будет?
Она подняла голову и вдруг закричала, как от невыносимой боли. Энди невольно закрыл лицо предплечьем — выплеск раскалённого магнитара разредил пространство.
— Дана!
— Они… их больше одного. Одной? Я запуталась. Я думала, что всё получится так, как мы хотели.
— Дана, это прошлое.
Энди вздохнул. Она до сих пор себя чувствовала виноватой — не то чтобы он не анализировал неопределённость Гейзенберга всех возможных исходов, но он давно предпочитал не ходить с камнем на шее; ему хватало боли физической, ответственности за живых, а не за мёртвых.
— Дана, это уже случилось.
— Нет, — её глаза почему-то вспыхнули оранжевым, переметнувшись к спектру красных карликов. Вероятно, это означало холод. — Это в прошлом и будущем. Он, — Дана указала на Сорена, — тоже понял… как иронично.
— Зато я — нет. Что случилось?
— Источники света. Их двое, они оба в Лакосе, возможно, в ещё не разрушенном Лакосе.
Энди не переспрашивал. Иногда парадоксы календаря были вроде детских загадок: почему мёртвый младенец переходит дорогу? Потому что сидит в курице.
Его сестра была безумием, «цветами вне пространства» и космическим ужасом, если угодно. Энди всё равно подошёл ближе, чтобы обнять магнитар, ионный вихрь, парадокс Шрёдингера, аномалию квантовой дизрупции.
