– Что мы сделали вам, колени? Может, хватит преследовать нас? Почему мы? Мы просто приехали отдохнуть и забыться, а вместо этого каждый вечер мы делаем кардионагрузки и нервничаем еще сильнее. Чего вы хотите, дурацкие женские колени? Вы не сможете сделать нам хуже.
Колени смутились и остановились. Яна даже поднялась с асфальта. Откуда-то появились все три кошки: Лава, Пепел и Магма. Они распушили хвосты и стали шипеть на колени. Пятеро против одних женских коленей. Колени колебались. Правое тянулось в сторону отступления, левое хотело сражения, но, видимо, женские колени были правшой, поэтому в конце концов они развернулись и убежали.
Это была маленькая победа, но останавливаться было нельзя. Я сказала:
– Мы не можем оставить колени здесь.
Яна отряхивалась от асфальтной пыли и соглашалась:
– Мы не можем. Но что же нам делать? Найти ту картинку? Мы не сможем, мы ведь тогда заблудились.
Муркнула одна из кошек. Они были готовы отвести нас к тому изображению. Яна вздохнула и побежала за ними, я – тоже. Оказалось, тот переулок-тупик был совсем недалеко, я даже не задохнулась, когда мы наконец добежали. Картина была на месте. Кошки-хорошки тревожно смотрели на нас. Я стала рыться в рюкзаке, чтобы найти засохший маркер. Я случайно забрала его из университета и всегда носила с собой. Пока я копалась в рюкзаке, Яна уже отковыряла изображение ключом и сделала большой прогресс. Маркер почти не писал, я отчаянно слюнявила его, но это почти не помогало. Яна соскребла уже половину левого колена. Я закрасила черным часть правого. Спустя полчаса от женских коленей ничего не осталось. Кошки-хорошки сидели рядом и смотрели. Когда мы закончили, они по очереди потерлись о наши – тоже женские, но совсем не злые – колени и убежали.
– Что ты чувствуешь? – этому вопросу меня тоже научила Яна.
– Облегчение. Теперь эти колени никого не тронут.
– И я.
Мы улыбались и вернулись домой без страха. Утром был самолет и совсем никакой еды на завтрак. Мы мягко приземлились в морозной Москве, сели в такси и разъехались по домам.
После Стамбула мы с Яной стали общаться меньше – нормальная динамика отношений. Моя учеба оборачивалась ужасом: казалось, что все однокурсники надо мной втихую смеются, думают, вот неудачница. От научницы я пряталась в туалетах, когда пары были офлайн, и игнорировала ее в интернете. Я старалась держать себя в руках и приходить на все занятия, но часто не могла вовремя проснуться или засыпала прямо на столе. Силы оставляли мое вялое тело.
Размазня. Я всё время думала так про себя. Иногда я абстрактно писала Яне, что мне плохо, а она всегда переводила разговор на свои проблемы. Она имела на это право. Разбитое сердце – веский повод для страданий, а университетские трудности преодолимы. Это общее место нашей культуры.
Однажды мне не удалось убежать от научной руководительницы. Я столкнулась с ней и поняла, что мне конец. Это был крах. Она спокойно и без эмоций объяснила мне, что если я не смогу договориться с преподавателями и сдать пропущенную сессию, то меня исключат. В ней не было доброжелательности, не было и гнева. Только усталость.
Я пришла домой, сделала себе мятный чай – говорят, он успокаивает. У меня тряслись руки, а кипяток вытекал из кружки – словно лава. Я была крохотным вулканчиком. Руки всё тряслись – и я смотрела, как брызги кипятка разлетаются по ламинату. Это было только начало, только предвестник извержения. Трясущиеся ручки – сейсмические толчки.
Я начинаю говорить – жалобно и пронзительно рассказываю в пустоту, что я провалилась как человек. Магма внутри меня разогревается и вибрирует. Слова выплескиваются, а магма поднимается. Я рыдаю и вспоминаю, что иногда перед извержениями вулканов происходят так называемые вулканические крики. Вулканологи объясняют, что крики на самом деле – звуковые волны, которые появляются из-за толчков в земле. Это магма поет. А я вою.
Это длится настолько долго, что уже не походит на вулканические крики. Лава вытекает из меня и грозится утопить весь мир. Я затихаю и соплю – дышу, стараюсь успокоиться. Смотрю в одну точку.
Потом новый этап рыданий. Кажется, что внутри меня сидит маленькое зло и неласково колет ножом – так горько я плачу. Я опираюсь на стену, а потом растекаюсь на пол – жидкая бурлящая лава. Извержение вулкана может длиться несколько часов, а может – несколько лет. Существуют вулканы, которые всегда активны. Это не про меня. Магма во мне начинает остывать, слезы на щеках высыхают.
Тело бесслезно трясется, шмыгаю носом. Поднимаюсь, иду к зеркалу. Смотрю на лицо – красное, глаза – красные. Улыбаюсь-кривлюсь. Похожа на мухомор. Дышу спокойнее. Это еще не конец.
С Яной мы почти не общались уже целых две недели. Я чувствовала вину: она была очень несчастна и поэтому писала мне много сообщений о всех своих чувствах, а я отвечала «(((» и «ох!» – лаконично и токсично, иногда вообще игнорировала.
Я переживала за Яну и за себя. Она скучала и хотела увидеться, много раз предлагала встретиться. Я всё не могла и не могла, но однажды смогла.