Шик, Джослин и Пейдж (именно в таком порядке) заняли свободные кресла с краю двенадцатого ряда, никого не побеспокоив. Только Джослин снял дафлкот, девушки, разумеется, остались в верхней одежде. Они лишь с неземными улыбками (и так может выглядеть элегантность) положили перчатки и шляпки на колени.
Свет погас, зал на мгновение погрузился в темноту, и вдруг осветилась сцена, как пещера, в которую проник солнечный луч.
Джослин никогда не видел, как поднимается занавес в театре. Ощущение было необычное, словно открылось третье веко, третий глаз. У него перехватило горло, пальцы судорожно сжались.
Манхэттен на откидном сиденье тоже ломала пальцы. Но не из-за того, что поднялся занавес. По крайней мере, не только. Она видела множество пьес после «Малютки Энни», после того вечера, когда отец влепил ей ту затрещину перед «Бижу», запечатлев на ее щеке память о первой встрече с театром.
Со своего места Манхэттен могла рукой достать до сцены. Она видела тень рампы, слышала дыхание актеров, шорох их шагов по подмосткам, различала черные штрихи на бровях и пятна румян на коже. Ни за что на свете она не променяла бы свое откидное сиденье на кресло.
На сцену вышел исполнитель главной роли.
Он стоял неподвижно у левой кулисы, в смокинге и шелковом галстуке бантом. Во всём его облике было какое-то напряжение, сразу распространившееся на публику. Манхэттен не знала, что произошло в предыдущих актах, но это напряжение не было связано с пьесой. Актер Ули Стайнер носил в себе бури, которые его вечерний костюм маскировал и сдерживал, как плотина из крепкой стали.
Когда он заговорил, она не могла разобрать слов, всецело сосредоточенная на одной мысли: впервые с той памятной затрещины у театра «Бижу» на Мейн-стрит в Манхэттене, округ Форт-Райли, штат Канзас, она своими глазами видела отца, слышала его голос, да, впервые, с тех пор как он сбежал, не попрощавшись, бросил, оставил одних их с матерью.
В этот вечер ожидали Кларка Гейбла. В «Платинуме» царило волнение, и нервы Милтона Торески были на пределе. У него даже уши шевелились то ли от беготни, то ли от злости, когда он накинулся на своих
– Хо-хо, – пробормотала сквозь зубы Ванда. – Навстречу Эбботу и Костелло идет Франкенштейн…
– Мистер Гейбл ожидается в девять. Чтобы к девяти все были на местах!
–
Когда он скрылся, Ванда тихонько хихикнула.
– Жаль мне его маму, не было у нее детей, – вздохнула Пегги.
– Я жду результатов ирландского тотализатора, – сказала Ванда, расправляя складки тафты на попке Пегги. – Сосед родителей дал мне наводку. Сказал, что это верняк. Если выиграю, половина ваша.
– Спасибо, Ванда. Надеюсь, ты не слишком много поставила?
– Нет. Только всё, что у меня было.
Пегги покрутилась, рассматривая свой бант в зеркале.
– Кларк Гейбл вошел в мою жизнь слишком поздно, – заявила она. – Вы умеете хранить тайны?
– До сегодняшнего дня не приходилось, но дай мне шанс доказать, что я на это способна, – ответила Ванда.
– Ты про Джека? – догадалась Хэдли.
Пегги сунула ей под нос левую руку, блеснув сапфиром в кольце. Она ожидала восторженного возгласа и услышала сразу два.
– Ты сказала ему «да»? – спросила Хэдли с завистью и улыбнулась счастливо и печально.
– М-м-м… – скромно потупилась Пегги. – Мы обручены с полудня.
– Обручены – лучше, чем женаты, – со знанием дела сказала Ванда. – Ты еще можешь сказать «нет», и как бы ни обернулось дело… кольцо останется у тебя.
«Платинум» сегодня был переполнен. Слух, что пожалует голливудская звезда, создал в зале высокое напряжение. Приосанились и мужчины в смокингах, и женщины в декольте. Много парочек танцевали, оркестр играл «Кариоку».
– Спички, сигары, сигареты…
Сидевшая в одиночестве дама средних лет сделала знак Хэдли, купила сигариллы и оставила четвертак[66] на чай.
– И что это они делают головами? – спросила она, показывая на пары, которые в танце соприкасались лбами.
– Телепатия? – смеясь предположила Хэдли.
– О! Их мысли угадать нетрудно…
Ее сигарилла выпустила грустное облачко дыма. Хэдли, ощутив внезапную симпатию, подарила ей гардению.
– Это верно, что Ретт Батлер[67] будет с нами сегодня вечером?
– Ходят такие слухи, – ответила Хэдли с таинственным видом.
– Отлично. Вот мы и узнаем наконец, носил ли он в «Унесенных ветром» вставную челюсть.
Через час начали подавать ужин. Поднос Хэдли почти опустел, но ремень больно натер ключицу. Она ушла в лобби, чтобы перевесить поднос на другое плечо и пополнить запасы товара.
За стойкой гардероба для клиентов Нелл пересчитывала корешки билетов. Нелл была бессменной гардеробщицей «Платинума».
– Какой-то тип порвал мне юбку, – пожаловалась она, приподняв подол.
– Ты ему, надеюсь, очень понравилась? – вмешалась выбежавшая из зала Ванда.
– Он меня даже не заметил. Ничего, симпатичный, но вид такой… как бы это сказать… будто оставил свою голову на соседнем стуле.
– Хо-хо-хо, – предостерегла их Ванда, которой был виден коридор. – Навстречу Харпо, Граучо и Чико[68] идет Мумия!
