Перечитала еще раз, не понимая, в чём дело. Перевернула листок. На обороте ничего не было. Снова перевернула, прочла. Это не был адрес Арлана – это был адрес пансиона, куда она ехала. Написанный ее почерком. Это была та бумажка, на которой она записала свой собственный адрес для него.
Хэдли перелистала записную книжку, встряхнула ее над коленями. Никаких других бумаг в ней не было. Она поискала в муфте, в сумочке, порылась во внутренних кармашках… Наверно, он остался на столике в «Пенси с небес» вместе со стаканчиками кофе.
– Эй! – окликнул ее кондуктор, двигавшийся навстречу со своей машинкой. – С вас два дайма[82]. Опустите их сюда, в эту щель.
– Я выхожу, – сказала она.
– Вы сели, стало быть, платите.
Автобус как раз стоял, но выйти ей не удалось, надо было заплатить за билет. Глотая слезы отчаяния, она отыскала в сумочке двадцать центов и, едва дождавшись следующей остановки, кинулась прочь. Перед ней вздымался Нью-Йорк-таймс-билдинг. Волоча за собой чемодан, Хэдли побежала обратно.
Запыхавшись, она ворвалась в «Пенси с небес» и бросилась к официантке, которая долго не могла понять, чего от нее хотят и что за бумажка с адресом, так сбивчиво говорила Хэдли.
– Вспомните! Я была с солдатом. Вы еще угостили его пончиками…
– Солдата я помню. Такой хорошенький. Ваш жених?
– Да. Нет. Вы не находили бумажку с адресом? На столе? На полу?
– Я только заметила, что вы ничего не ели и почти не пили. Но бумажка? Нет. Я и убирала со стола, обязательно бы ее увидела.
Они вместе посмотрели под столом. На месте Миджет сидел мужчина и в одиночестве ел гамбургер. По просьбе Хэдли он приподнял свой поднос. Она обыскала большой кусок пола, подняла пару смятых бумажек – это были выброшенные клиентами счета.
Хэдли вышла на проспект с ощущением полной катастрофы.
– Поехали не в ту сторону? – окликнул ее мальчишка с брецелями.
– О Куп… А я не теряла здесь еще одну бумажку? Вместе с той?
– Из вашей записной книжки? Упала только одна, я видел.
Хэдли всё равно и здесь обыскала всё вокруг. Даже вернулась внутрь вокзала, проделала весь путь до решетки перед перроном, обошла будку сапожника. Хоть и знала, что это напрасный труд.
Она присела на мраморный парапет у эскалатора. В груди ныло.
Это, должно быть, случилось, когда официантка принесла кофе и пончики. Хэдли вспомнила, как она сдвинула обе бумажки в сторону, чтобы протереть стол тряпкой и поставить поднос.
Или потом, когда Миджет дала ей фиалки и опрокинула ее сумочку.
Как бы то ни было, бумажки перепутались. Хэдли поспешила спрятать свою, думая, что на ней Арлан написал свой адрес, а Арлан взял другую, думая, что она написала на ней свой.
Но получилось всё наоборот. Каждый унес собственный адрес.
– Вам помочь, мисс? – спросила женщина в черном, с веником и огромной шваброй.
Хэдли увидела рядом солдата, уснувшего на каменной лестнице, пилотка упала с его головы на вещмешок. Она покачала головой, поблагодарила женщину неживым голосом и ушла с чемоданом и пакетами.
Манхэттен ушла из пансиона, не позавтракав, задолго до назначенной встречи. Она обогнула Музей естественной истории и вошла в Центральный парк.
Вдоль озера она дошла до статуи Ганса Христиана Андерсена и, присев, стала смотреть на детей и белок. На ее взгляд, они были очень похожи. Их тонкие скрюченные пальчики одинаковыми движениями хватали всё и тащили к острым мордочкам. Неужели она в детстве тоже была белкой?
Манхэттен вышла из парка на 5-ю авеню и направилась к 43-й улице.
Она назвала на входе для актеров свое имя и поднялась по указанной ей железной лестнице, замедлив шаг наверху. Умершие актеры смотрели на нее из черных рамок на стене, и она чувствовала спиной их взгляды, пока шла к уборным.
У нужной двери уже ждала молодая девушка. Чуть постарше Манхэттен, хорошенькая и умопомрачительно элегантная – в бордовом жакете в мелкую клетку и красных лодочках с бархатными бантиками. Манхэттен поздоровалась. На двери уборной было написано белыми буквами «Ули Стайнер».
Девушка отошла попить воды из фонтанчика. Манхэттен она тоже предложила стакан.
– Хоуп Черчетт. Я приехала из Панксатони. Очень интересуюсь модой и театром. Я добилась этой встречи благодаря моему дяде, он знаком с управляющим театром «Адмирал».
Вежливо улыбнувшись, Манхэттен в свою очередь представилась. У нее вышло короче.
– Вы тоже знаете кого-то в театре? – поинтересовалась Хоуп Черчетт.
Когда Манхэттен ответила, что ровным счетом никого не знает, она явно успокоилась.
Дверь уборной открылась, и появилась моложавая женщина лет сорока. Ее рыжие волосы были собраны на макушке в пучок, похожий на маленький костер. Она впустила девушек. Лицо у нее было дружелюбное и приветливое.
– Ули? – позвала она. – Вот и наши кандидатки.
Манхэттен чуть отстала, пропустив Хоуп Черчетт вперед. Из-за ее спины она увидела, как повернулся на стуле Ули Стайнер. Дракон цвета бронзы на его халате точно вписался в рамку лампочек на зеркале уборной.
