Он открыл баночку кольдкрема и тщательно массировал свои широкие пальцы.
– Вот начинается самое интересное: «Жаль, что великий Ули Стайнер выбирает постановки авторов определенно неподходящей ему политической окраски. После пьес Бадда Шулберга и сталинистки Лилиан Хеллман теперь он играет у Томаса Б. Чамберса, известного своей социально опасной деятельностью в крайне левом Синдикате драматургов. Отсюда до вывода, что мистер Стайнер разделяет их склонность к коммунистической чуме, остается один шаг, и нам бы очень хотелось, чтобы он убедил нас этот шаг не делать».
Рубен Олсон с громким хлопком закрыл газету. Стайнер, закончив старательно массировать руки, завинтил крышечку кольдкрема и поднял голову. Он улыбался.
– Это ведь написал не Эддисон Де Витт, нет?
– Нет. Подписано «Уолтер Уинчелл».
– Тем лучше. Не люблю ссориться со старыми друзьями. Уинчелл… плевать я на него хотел.
– Это правда, мистер Стайнер? – вдруг спросила Хоуп Черчетт. – Вы… Вы?..
Ее красивый ротик отчасти утратил свой розовый цвет.
– …коммунист? – сказал он за нее и разразился громовым хохотом.
На несколько мгновений его ослепительные зубы заполонили всё зеркало.
Он встал, взял ее за руку и прильнул к ней долгим томным поцелуем.
– Прощайте, дорогая Хоуп… Я буду сожалеть о вас.
Девушка попятилась к двери.
– Балестреро, останьтесь, – сухо приказал Ули Стайнер.
Рубен Олсон открыл дверь. Хоуп Черчетт развернулась и вышла. Манхэттен успела увидеть, что она сдерживает слезы. Когда дверь закрылась, Стайнер, коротко переглянувшись с Уиллоуби, снова посмотрел на Манхэттен.
– Мы так ничего и не знаем о вас, Балестреро. Кроме того, что вы застегнуты на все пуговицы.
Манхэттен посмотрела ему прямо в глаза. Подняла руку и расстегнула верхнюю пуговицу.
– Мой отец привил мне вкус к театру, – сказала она ровным голосом. – Если он и был коммунистом, то никогда мне об этом не говорил, и мне это безразлично. К тому же мне нужны деньги, а их, говорят, надо зарабатывать.
Уиллоуби тихо усмехнулась. Секретарь шагнул в сторону, должно быть, чтобы лучше ее рассмотреть. Теперь и она хорошо его видела. У Рубена Олсона был некрасивый и подвижный рот. Взгляд его темных глаз оказался хитрее, чем можно было судить по голосу. Он похож на молодого Линкольна, подумалось ей. Умный, а что внутри, не поймешь.
– Можете приступить завтра?
– Конечно, – кивнула Манхэттен.
– Я попрошу Айрин Вайдт подготовить ваш контракт, – сказала Уиллоуби. – Это наш продюсер.
Манхэттен прекрасно знала, кто такая Айрин Вайдт. Рубен снова открыл дверь. Манхэттен протянула руку Уиллоуби, потом, поколебавшись, Стайнеру. Она опасалась поцелуя ручки. Но актеру хватило такта – или чутья – избавить ее от этого унижения, и он лишь пожал протянутую ему руку, как ей показалось, чуть насмешливо, но крепко. Что до Рубена Олсона, он ограничился лаконичным «до свидания».
Выйдя, она почти бегом поспешила за угол улицы. У оружейного магазина остановилась и прислонилась к витрине. Голова кружилась. До нее дошло, что только теперь она начала нормально дышать.
Она пересекла Таймс-сквер и направилась к Пенсильванскому вокзалу. Бегущая строка новостей мерцала в сером свете пасмурного дня на фасаде «Таймс»:
На углу 33-й улицы Манхэттен замедлила шаг.
Хэдли в своем киоске отпускала пончики двум молодым морякам в белых формах. Манхэттен купила эспрессо в автомате у вокзала – Хэдли кофе не продавала – и вернулась к киоску. Подруга опустила веки, давая понять, что заметила ее. Манхэттен отошла в сторонку, дожидаясь, когда она освободится.
Хэдли с отсутствующим видом обваляла пончики в сахарной глазури. Когда моряки расплатились и отошли, Манхэттен облокотилась на край окошка.
– Дела у тебя, похоже, неважные…
Хэдли натянуто улыбнулась.
– Меня уволили из «Платинума». Мистер Тореска просто сказал, что… работы для троих недостаточно. Двух
Манхэттен поняла, что она лжет. По лицу Хэдли всегда можно было обо всём догадаться. Интересно, что она скрывала?
– Ванда дала мне адрес, где требуются
– Ты этого не сделаешь! – возмутилась ошеломленная Манхэттен. – Хэдли! Ты потрясающе танцуешь, гораздо лучше нас всех… как ни обидно мне в этом признаться! – добавила она с улыбкой. – Не станешь же ты губить свой талант, чтобы зарабатывать два дайма за танец.
Она вдруг осеклась: ей кое-что пришло в голову.
