– Уиллоуби? – обратился он к рыжеволосой женщине. – Давайте выберем вместе, хорошо?
Взгляд его черных глаз едва скользнул по Манхэттен и надолго задержался на безупречной фигурке Хоуп Черчетт. Стоя в сторонке и прячась за очками, Манхэттен смогла без помех рассмотреть великого человека.
– Уиллоуби, – сказал он, – наша главная костюмерша. Ей и решать, с кем в дальнейшем работать.
Было, однако, очевидно, что не от одной Уиллоуби будет зависеть решение, Ули Стайнер тоже внесет свою лепту.
– Кто вы? – спросил он.
– Хоуп Черчетт.
– Манхэттен Балестреро.
Он рассмеялся звучным смехом актера и театральным жестом провел рукой по своей напомаженной шевелюре, не сдвинув с места ни одного волоска. Под тонкими, черными-пречерными усиками белели зубы – длинные, крепкие, хищные.
– Вы слышали, Уиллоуби?
Он потер ладони. Раздался сухой, резкий звук, словно зашуршала бумага.
– Меня не волнует, как вас зовут, будь вы хоть Хоуп Черчон, хоть Манхэттен Белеццо. Начнем сначала. Мисс, вошедшие сюда, кто вы есть на самом деле?
– Я выпускница Школы живописи Ширли Моретти, – затараторила Хоуп Черчетт. – Этим летом я стажировалась в «Сакс»[84], в отделе… э-э, хм, в общем… женских корсетов.
– О, – округлил он рот, вновь лениво поворачиваясь к зеркалу, в котором ему было лучше их видно – точнее, лучше видно гармоничное сложение мисс Черчетт, – я и не знал, что бывают мужские корсеты!
И актер, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Манхэттен готова была поклясться, что он с трудом сдерживает смех.
– Я хочу сказать… – пробормотала в растерянности Хоуп Черчетт.
Отражение Ули Стайнера смотрело на нее, как смотрит взрослый кот на полугодовалого котенка. Рыжая Уиллоуби напомнила о себе тихим вздохом.
– Ули… – почти шепотом произнесла она с укоризной.
Он не обратил на нее внимания и продолжал с деланой и какой-то усталой любезностью:
– Итак. Кто же вы
– Девушка, желающая всей душой работать в волшебном мире театра! – нашлась Хоуп Черчетт, к которой вернулось красноречие, самообладание и все заученные штампы.
На лице Ули Стайнера проклюнулась улыбка, такая же тонкая, как его губы. Он внезапно развернулся к Манхэттен. Та напряглась. Впервые с тех пор, как они вошли, он обратил на нее внимание. Его зрачков было почти не видно в совершенно черных радужках.
– А вы? Вы кто?
Ее захлестнул самый настоящий гнев от этого комедиантства. И в то же время она удивилась, какое странное чутье побудило этого человека задать именно ей такой вопрос. Что бы с ним было, ответь она правду: «Я та девчонка, которой ты влепил затрещину у театра „Бижу“ четырнадцать лет назад»?
– Я не знаю, – сказала она вслух. – Но наверняка я кто-то, ведь вряд ли никто.
Ули Стайнер помолчал. В черных глазах внезапно искоркой блеснул интерес.
– Во всяком случае, этот кто-то застегнут на все пуговицы, – произнес он.
Она машинально потянулась к воротнику пальто, но вовремя опомнилась и заставила себя выдержать его взгляд. Он отвел глаза первым.
– Уиллоуби? Что вы думаете о наших юных соискательницах?
– То же, что и вы, полагаю, – спокойно ответила Уиллоуби.
Пока Уиллоуби в свою очередь расспрашивала Хоуп Черчетт, Манхэттен наблюдала за Стайнером, который тем временем открыл портсигар из красного дерева и слоновой кости. У него были большие, сильные руки, на запястье под рукавом курчавились густые волоски. Своей элегантностью он был обязан манере двигаться. Ули Стайнер вел непримиримую борьбу с мужланом в себе. Ей вспомнилось первое впечатление от его выхода на сцену вчера вечером: ощущение первобытной силы, обузданной смокингом.
Внезапно Манхэттен захотелось одного: пусть откроется дверь уборной – да поскорее! – и можно будет взять ноги в руки… И дверь уборной открылась.
Даже распахнулась, и вбежал долговязый молодой человек в очках, на вид лет двадцати. В руках у него был вчерашний номер «Бродвей спот».
– Ули! – воскликнул он. – Ты должен это прочесть!
Рукав раздраженно заколыхался пурпурным вибрато.
– Разреши тебе представить мисс Хоуп Черч и мисс…
– Черчетт, – воркующим голосом поправила Хоуп Черчетт.
– Как вам угодно, дорогая Хоуп, – прошелестел Стайнер. – Рубен Олсон, козел отпущения, мальчик для битья, по совместительству мой секретарь.
Он так и забыл представить Манхэттен. Вновь прибывший, ничуть не обидевшись на «козла отпущения» и «мальчика для битья», раскрыл газету на нужной странице и протянул ее Стайнеру.
– Прочти сам, – приказал актер, снова взмахнув рукавами.
Рубен Олсон замялся.
– Я не уверен, что эти дамы…
– «Бродвей спот» – не отчет Кинси[85], Рубен. К тому же ты так возбудил их любопытство, что, выйдя отсюда, они немедленно купят его и прочтут… Я имею в виду «Бродвей спот».
Улыбка Стайнера была всё такой же по-открыточному тонкой. Он от души забавлялся. Секретарь шумно вдохнул и начал читать.
– «Вчера вечером звезда Бродвея Ули Стайнер в спектакле „Доброй ночи, Бассингтон“ порадовал нас всеми гранями своего поистине колоссального таланта… бла-бла-бла…»
– Там так и написано «бла-бла-бла»? – равнодушно перебил его Стайнер.
