– Они ждали своей очереди, чтобы проводник из Сопротивления переправил их дальше на юг. Там он должен был передать их другому проводнику, и так далее, до самых Пиренеев. Ты знаешь, что такое Пиренеи?
–
– Это горы, по которым проходит граница с Испанией. В общем, путь им предстоял трудный, очень долгий и опасный. Вот только это я сейчас тебе рассказываю, а тогда ничего этого знать мне не полагалось. Утром я первым делом спросил Мамидо, что это за люди спускались ночью с нашего чердака… Она как раз ощипывала курицу и уронила ее на пол! Перья разлетелись, как будто подушка лопнула. Она даже не стала ни убирать, ни подметать, схватила меня двумя руками за щеки и зашептала: «Только никому об этом не говори. Никому, слышишь?» И я ничего не сказал. Ни слова. Даже моей сестре Роземонде. Ни одной живой душе. До того дня, когда…
Джослин вдруг осекся и стал принюхиваться.
– Точно… Вот оно что. Запах в этом фургоне как в Сент-Ильё. Мертвыми животными пахнет.
– До того дня, когда?..
– Это было много позже. Уже в мае. Однажды утром… Я вообще-то должен был быть в школе, но месье Валетт, сельский учитель, распустил нас по домам, потому что несколько учеников заболели ветрянкой. Мои младшие сестры учились в другом классе. А Эдит и Роземонда ушли к своей подруге Монике…
– Сколько же у тебя сестер?
– Четыре.
– Повезло тебе, – грустно вздохнула Дидо. – Вот бы я радовалась.
– Я тоже радуюсь… иногда. Эдит – старшая. За ней мы с Роземондой. Мы близнецы.
– Как? У тебя еще и близняшка есть?
– И младший братик. Он единственный родился после войны. Мама говорит, что Шарли – дитя мира, он не узнает, что такое война, и никогда не будет солдатом. Он сейчас делает первые шаги.
– Вот скрытник, – прошептала Дидо. – У тебя есть сестра-близняшка, а ты никогда о ней не говоришь…
То же самое сказал ему Силас. Почему они все думают, что он скрывает Роземонду? Разве похоже, что он ее стыдится? Он ведь гордился своей сестрой, своей прекрасной Роземондой. Она была его вторым «я», лучшим другом и верным товарищем. Хотя теперь он думал о ней с тайной болью, потому что двумя половинками им больше не быть. Что-то ушло и никогда не вернется.
– Ну? – снова поторопила его Дидо. – Дальше?
Джослин согнул и разогнул колено, выигрывая время, чтобы вернуться к своим баранам и собрать их в стадо.
– Ну вот, в тот майский день я вернулся из школы один, – продолжал он. – Дома никого не было, бабушка с дедушкой куда-то ушли. Я пошел на кухню сделать себе бутерброд. Там крутился наш кот Мистигри. Ну-ка скажи: Мис-ти-гри.
–
– Угу. Я дал Мистигри молока. И вот оборачиваюсь, чтобы убрать кувшин, и вдруг вижу ту девушку…
– Красавицу, в которую ты влюбился?
– Я не говорил, что она была красивая.
– Но ведь была?
– Да. Очень красивая. Но старая для меня. Лет тринадцать, не меньше.
– Ну и что? В четвертом классе начальной школы я по уши влюбилась в Томми Оберноти, а он был на семь месяцев младше меня.
Джослин фыркнул –
– Она думала, что одна в доме. Я тоже. Мы уставились друг на друга, остолбенев. Потом она развернулась и, ни слова не говоря, метнулась к лестнице. Мистигри догнал ее первым, на втором этаже. И там – угадай, кого я вижу? Двух малышей и отца. Тех самых, что были ночью. Они жались друг к дружке в чуланчике без окон, который Мамидо всегда запирала на ключ. Там было теснее, чем в этом фургоне. В комнате наверху когда-то устроили кабинет. Дверь была открыта настежь. Чтобы дышать, понимаешь? Мальчики сидели и вели себя на диво смирно для малышей. Как будто им сказали, что за дверью поджидает страшный серый волк. Да ведь так оно и было. Мир для них тогда обернулся Страшным Серым Волком. Отец учил их умножению. И знаешь что? Они не повторяли за ним, как попугаи. Нет. Он специально вырезал маленькие кораблики из разноцветной бумаги. Его звали Аттикус Фейдер. Замечательный человек, добрый, душевный. В прошлой жизни он был учителем математики и физики. У Аттикуса был настоящий талант, больше я таких не встречал: он мог объяснить самое трудное уравнение, самый сложный закон физики так, что сразу всё становилось понятно. С ним это было как игра, он будто фокусы показывал. Нет, ты представляешь? Вырезать разноцветные кораблики, чтобы учить таблицу умножения!
– Жаль, что я с ним незнакома, – произнесла Дидо мечтательно.
– До тех пор я был средним учеником. А благодаря ему полюбил учиться. Вот так. Каждый день после уроков я поднимался в чулан. Он сам сочинял для меня задачи и задавал их так, будто это были ребусы, игры, фокусы. Такое придумывал, я только диву давался. Еще он научил меня играть в шахматы. Это было здорово. И ему веселее, я видел.
– А девочка? Старая красавица, в которую ты влюбился?
– Ее звали Марианна.
Рев мотора стих. Оба вскинули головы. Но это был всего лишь светофор. Вскоре фургон покатил дальше.
– Он и правда едет во Флориду, – мрачно сказал Джослин.
Дидо тут же дала ему тычка.
– Не отвлекайся.
