Некоторое время я рассматривала маску. Она была идеально круглой, и в ней не были предусмотрены ни отверстие для рта, чтобы можно было дышать и разговаривать, ни тесемки, способные удержать маску на лице. Вместо этого на ее внутренней стороне я обнаружила нечто вроде плоской пуговицы.
– Предполагалось, что человек должен закусить эту пуговицу и тем самым удерживать на себе маску, – пояснила Керри. – Так что надевшая ее женщина оказалась бы не просто лишена лица, но и вынуждена молчать. Ставя тот спектакль, я решила, что это весьма интересный визуальный прием для создания женских образов, и заставляла исполнительниц женских ролей надевать такие маски на все то время, пока им не требовалось произносить слова роли.
– Когда это было? В каком году вы ставили «Отелло»? – поинтересовалась я, очень стараясь сдерживаться, хотя мне и казалось, что еще немного, и я взорвусь, разлечусь на тысячу кусочков.
– В семьдесят первом, – сказала Керри. – В год открытия этого театра. Мы играли в костюмах, подобранных в соответствии с эпохой. Вообще-то Дездемону пришлось играть мне. Но тогда я еще вполне на эту роль годилась.
Но я больше ее не слушала, ибо на полу под забытым плащом обнаружила и еще кое-что. Это был небольшой, размером с дамскую сумку, предмет, некогда блестящий и ярко-красный. Его я узнала бы сразу где угодно, сколько бы лет ни прошло. Ведь это был тот самый красный портфельчик, который Конрад подарил мне на день рождения! Тот самый портфельчик, который я загадочным образом потеряла в день исчезновения моего брата!
Я оставалась в театре еще долго после того, как Керри и мальчики ушли. Без них здесь сразу стало как-то неуютно, даже тревожно; тени, сгустившиеся в углах, казалось, таили некую безмолвную угрозу. Я посмотрела на свои часы: уже четыре! Доминик наверняка удивится: куда это я снова запропастилась, ведь занятия в школе закончились в половине четвертого?
Я все еще держала в руках тот красный портфельчик. Цвет его со временем не поблек, но поверхность, некогда блестящая и гладкая, потрескалась, покрылась морщинами и стала похожа на запеченное с сахаром алое яблочко.
Я сунула портфельчик в атташе-кейс. А как еще я могла с ним поступить? Не могла же я просто оставить его в нижней кладовой театра. Кстати, интересно, как он туда попал? И почему он вдруг возник в поле моего зрения после столь неожиданного появления той фигуры в черном плаще и в маске – и эта маска
Я потянулась за своим жакетом, небрежно брошенным на одно из обитых бархатом кресел, и вдруг услышала в задней части театрального помещения некий звук: кто-то спустил в унитазе воду.
Ну и что, можете сказать вы, самый повседневный звук. Было бы чего пугаться. Но я знала, что в тот туалет можно попасть,
Держа в руках жакет и атташе-кейс, я медленно направилась к дальней стене зала. Сердце мое болезненно билось, а в горле и во рту был такой мерзкий вкус, словно я откусила и разжевала кусок фольги.
В театральном туалете было две совершенно одинаковых двери; на одной изображен мужчина в шляпе и с тростью, на другой – мужчина с тростью и в инвалидном кресле. Керри была права: в этой школе к женщинам и инвалидам относились примерно одинаково. Я открыла ту дверь, на которой был просто мужчина с тростью. Внутри никого не было. Я увидела ряд раковин; два писсуара и две кабинки с полуоткрытыми дверцами. Здесь было гораздо чище, чем в туалете для мальчиков, расположенном в Верхнем коридоре; и зеркала здесь были из стекла, а не из полированной стали; и в воздухе витал слабый, чуть медицинский, запах сосны; и ни один кран не подтекал; и из труб ни малейшего гудения не доносилось. Я повернулась, подошла ко второй двери и попыталась ее открыть. Но она была заперта.
