Иван, услышав слово «врач», подумал, что будет ухаживать за больными узниками, даже проведя менее суток в бараке, не бывая на свежем воздухе, и то умерло несколько человек, а скольким требуется медицинская помощь. Надзиратель Ивана и группу заключенных привел в красивое здание. Если бы не находился в лагере, подумал бы, что это профилакторий для партийной советской элиты. Еще в школе учителя рассказывали, что руководители советского государства свой отпуск проводят в домах отдыха. Нет сомнения, эта больница, чисто выбеленные стены, на окнах белые шторы. Мелькнула радостная мысль: как ему повезло, помог счастливый номер пять семерок. Поляки, разносчики пищи, рассказывали, заключенных привлекают на работу в каменоломни, вот там да, тяжелый труд, норму не выполнил, ту же ногу подвернул, жестоко наказывают, закрывают в карцер размером меньше метра и несколько дней не дают еды и воды. Редко кто выживает. Даже местное население Дахау не брезгует брать себе в батраки пленных солдат, у них жизнь тоже не сахар.
Завели в комнату, закрыли за собой металлическую дверь. Ждать долго не пришлось, зашли двое мужчин в белых халатах с медицинскими повязками на лице и колпаком на голове. Приказали снять робу. Видимо, из них старший стал внимательно рассматривать лица заключенных, взгляд остановил на Иване. Подошел и пальцами расширил у него веки, заставил открыть рот, с силой надавил на заживающую рану. Иван, почувствовав боль, смолчал. Приказали надеть робу и следовать за ними. Привели в отдельную комнату, закрыли за собой такую же металлическую дверь, за окном светило солнце. Посередине комнаты кушетка с ремнями, ну правильно, врач, делая больному операцию, должен быть уверен, что пациент не сможет ему помешать обработать и зашить ту же рану, думал Иван. Стол с медицинскими инструментами, бинтами, ватой, шприцами, в стеклянных бутылках растворы разного цвета. В углу раковина. Снова попросили снять робу. Старший доктор фонендоскопом прослушал легкие. Рукой показал лечь на кушетку. Помощник крепко связал ноги и руки. Наверно, хотят обработать рану, все еще думая, если пригласили работать в больнице, самому надо быть здоровым.
Врач со стола взял скальпель, подошел к «пациенту» и стал резать правую грудь, ведя скальпелем по телу, как рисуют художники картину. От невыносимой боли Иван закричал, попытался головой ударить по руке «лечащему» врачу. Кровь ручьем текла по телу на кушетку, ему казалось, что еще чуть-чуть и она вся из него вытечет. От невыносимой боли потерял сознание, очнулся, когда врач, проделав «операцию», держал в руке кусок бесформенной кожи и махал им перед его лицом, как бы говоря, операция прошла удачно, больной орган я тебе удалил, ты сейчас здоров.
Помощник «врача» из шприца брызнул в потолок раствором и поставил в руку «больному» укол, даже не обработав спиртом место для инъекции. После укола у Ивана жаром обкатило тело, и он обмяк. Врач что-то сказал помощнику. Тот подошел к столу и в журнале стал писать. Они что-то серьезно обсуждали, Иван слушал, а в голову пришли такие мысли: неужели человек привыкает к боли, или «обезболивающий» укол так на него подействовал, рана горит огнем, а мозг терпит боль, интересный организм у человека. И надо полагать у каждой нации мозг по своей структуре разный, а он, русский по крови до седьмого колена, достойно терпит боль. Врач по крови немец, интересно, а он сможет выдержать боль? Опять же кто из нормальных людей захочет делать ему «операцию», резать по живому без наркоза. Главное, для какой цели, слов не найти. Куда они пошли, оставляют одного умирать, – видя, как оба врача вышли из кабинета, закрыв за собой дверь.
Тем временем Остап и с ним трое заключенных, погрузив на тележку трупы людей, в сопровождении эсэсовца везли их по аккуратно выложенной камнями дороге. Немец, указывая путь рукой, все время их подгонял словом «шнеля». В воздухе чувствовался запах жженного мяса. Остап подумал, что сжигают подохших собак, не трупы же людей, для этого есть кладбище. Увидев около одноэтажного здания груды трупов, холодный пот в секунды пропитал его робу. Эсэсовец приказал трупы сгрузить в дальнюю кучу, показав на нее рукой, не проявив на лице никаких эмоций. Над зданием из широкой кирпичной трубы пароходом клубился черный дым, подхватывая ветром, гнал его на город, виднелись крыши домов. Первый рабочий день Остап провел с доставкой трупов из бараков в крематорий. Вернулся в блок ровно к ужину, разносчики пищи только что принесли пайку хлеба. Идя проходом, заметил, как друг сидит на нарах и качает телом как маятник. Подойдя, мягким голосом его спросил:
– Вань, ты чего, – сел с ним рядом, хотел его обнять.
– Осторожно, – сквозь зубы проговорил он ему. – Сказали, подживет, вторую вырежут. А так терпеть можно, связали руки, ноги, не пошевелиться, головой кручу, а достать ей до его руки не могу. Укол жгучий, будто кипятком тело облили, лежу, горю огнем, рану присыпали порошком, коркой подернулась.
Бредит, подумал Остап, потрогал у него лоб: