Остапу показалось, что слова, произнесенные в его адрес на родном русском языке, и не такие страшные, как в Дахау, сказанные эсэсовцем. В концлагере без разговора получил бы пулю в лоб, а тут одна бравада слов. Приятного мало, но это его работа. Кто связал свою судьбу охранять заключенных, непроизвольно становится ее заложником. Конвойный бьет прикладом зэка не из-за того что ему приносит удовольствие унизить человека, обида на свое несчастливое детство. Наверняка его дразнили дворовые ребятишки, затаил на них обиду. Они подросли, устроили себе личную жизнь, нашли приличную по душе работу, а он лишь умеет ключом открывать камеру и выносить зло на зэков битьем прикладом. Так сказать, выпускает из себя пар.
В автозаке Иван сидел напротив Остапа и смотрел на него. Если бы друг спросил, о чем он думает, угадал бы с первого раза, за время дружбы научились понимать друг друга глазами. Так сказать, сроднились душами. Вот и сейчас оба думали: быстрей бы доехать до места, где их ждет барак, он примерно такой же, как в концлагере Дахау. Отличие лишь в одном – в нем нет надзирателя, зачитывающего на проверке лагерный номер, имевшийся на руке у каждого узника. В советских лагерях зачитывают только фамилии заключенных, и в них нет крематория.
«Враги народа» всю дорогу молчали. Воды не давали. В немецких концлагерях выработалась привычка терпеть, чтобы сохранить свою жизнь, исполнять все команды надзирателей. И она прозвучала, когда машины остановились. Лай овчарок как будто по команде оповестил вновь прибывших в лагерь заключенных – путешествие по родной стране закончилось, здесь для них конечная точка.
Лейтенант живо скомандовал зэкам строиться в две шеренги, увидев, что к нему вальяжной походкой шел грузный подполковник. Резво представил руку к фуражке, сделал два шага ему навстречу, хотел доложиться, но он его опередил:
– Не надо, и так вижу, опять доходяг привез. Вез бы сразу их за забор, сегодня три зэка подохли. А у меня план горит, ты это понимаешь, ни хрена не понимаешь, – подполковник говорил пьяным голосом. Подошел к одному из вновь прибывших заключенных и оглушил его вопросом: – Статья какая?
– Нам ничего не объяснили, засунули в вагон, отправили на край света. Я находился в плену, а меня во врага народа записали, – смело возмутился заключенный.
– Зарубите себе на носу, – подполковник обвел зэков взглядом, – у вас на всех одна статья пятьдесят восьмая, часть первая с буквой а. Все грамотные?! Вы, сукины дети – враги народа, должны искупить свою вину стахановским трудом. С этой минуты я для вас хозяин, – ткнув пальцем себя в грудь. – Лагерь под особым контролем НКВД, повторить, глухих нет? – его качнуло, рукой придержался за плечо зэка. – Десять лет без права переписки, вы не декабристы, чтоб книжки писать, – качаясь на ногах. – Да кто вас на хрен дома ждет, – махнул на зэков рукой, как будто кому-то вы нужны. Крикнул лейтенанту:
– Дела на зэков привез?
– Они в машине, щас принесу.
– Ладно, не к спеху, завтра занесешь, – подполковник сказал безразличным голосом и, покачиваясь, пошел к покосившемуся деревянному зданию с плакатом над козырьком крыши, где белыми буквами на красном фоне красовались слова: «Ударный труд – пулей на свободу»
– За мной шагом марш, – скомандовал лейтенант.
Если бы спросить вновь прибывшего зэка о первом впечатлении об облике лагеря, каждый бы ответил: лагерь строили явно пьяные люди и строили его при царе Горохе, трезвому человеку и в голову не придет поставить все с ног на голову. На крышах бараков накат из необтесанных от коры досок, и он покрылся мхом с островками проросшей травы, видать, зэки успевали до холодов сделать себе кров. С тех пор лагерь остался в первозданном виде. У немцев в концлагерях такого бардака не увидишь, все строения выровнены по одну линеечку, дорожки, аккуратно посыпаны песком, разбиты газоны. Забор из колючей проволоки – шедевр искусства. Каждая нитка провода натянута струной, вышки для часовых выглядят, как башни на кремлевской стене, глаз не оторвать. А тут если зэк надумает совершить побег, проволока провисла до земли, убежишь, не коснувшись ее. Часовые на вышках, видать, несут службу для проформы, если, проходя мимо одного солдата, даже глазом не повел, курил папиросу, повесив автомат на гвоздь. Начальник лагеря еле стоял на ногах, на службе и пьяный, у подчиненных какое к нему уважение – никакого. Поэтому порядка в лагере нет, все пущено на самотек.
Навстречу шли два зэка, один еле передвигал ноги, второй поддерживал его за руку. Лейтенант, поравнявшись с ними, иронично их спросил:
– Голубки сизокрылые, это вы, куда так спешите – ветру за вами не угнаться, не в лазарет? Завтра в строю не увижу, отправитесь на стадион здоровье поправлять.
Иван подумал, у немцев в концлагере тоже имелась спортивная площадка, но только для надзирателей. Интересно, зэки, где работают, наверно, пилят лес, если по берегам реки и на склонах гор, что видно глазу, торчат пеньки.
Дойдя до бараков, лейтенант остановил строй и рукой его разделил: