– Иван взял Афоню на пашню, поможет ему волокуши возить. С утра гольянов им пожарила, все не голодными ушли. Война закончилась, полегче нам стало. Военком говорит мой муж так и числится без вести пропавшим. Председатель сказал государство обязано помогать, – хотела сказать вдовам, но недоговорила. – Свекр вернулся с войны раненый в ногу, рассказывал, в трех танках горел. Нога не сгибается, колом стоит, ездил тут на днях в больницу, врач в ней поковырялся, несколько осколков вынул, сказал, что со временем ее отнимет. Свекр в штыки, вгорячах накричал на врача. А так, говорит, люди и без ног живут, председатель пообещал назначить его учетчиком. Куда он с одной ногой-то, если что воду на кобыле возить на пашню.
Матрена с грустинкой вздохнула:
– Война проклятая покосила наших мужиков под корень, идешь по улице, на лавочках одни бабы сидят. Мой Михаил потихоньку от ран отходит, а то поначалу заговаривался, ночью с кровати соскочит и орет дурным матом «ура!». Все воюет. Сейчас приноровился, как кот мартовский, на печи лежать, видать намерзся в окопах. Ухожу из дома и боюсь, во сне пойдет в атаку, навернется с печи на пол, голову разобьет. А она у него и так с дырой, ты же видела, над ухом яма от осколка. Говорит на двенадцатые сутки очнулся, врач сказал: «С того света вернулся». Товарища раненого нес на горбу, за спиной снаряд разорвался, спасла шапка, осколок вместе с ватой в голову вошел маслом. Вот как было трудно нашим мужикам. Ты, девка, опять мои слова в штыки встретишь, не обессудь меня, грешную, подвернется мужик, выходи за него замуж. С тремя ребятишками долго не протянешь, а ты молодая, здоровая, новому мужику еще парня родишь.
Татьяна косо на нее посмотрела:
– Никого мне не надо, у меня свой муж есть – Иван. С войны вернется, я ему еще детей рожу и про тебя расскажу, как ты меня сватала, он тебе поддаст, – бойко ей ответила.
– Ох, ты, девка, и упертая, если что в кузне тебя перековать на новые лемеха, – и заулыбалась. – Пойдем, а то бабы нас ждать не будут.
Пока шли до пашни, женщины пели песни. Татьяна ждала, когда они запоют ее любимую, в ней слова душевные: «Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет, на нем погоны золотые и яркий орден на груди», – продолжая как бы разговаривать с мужем. Сын спрашивает все про этот яркий орден: «У папки он есть». У ребятишек, у кого отцы вернулись с войны, на груди ордена и медали. Хвастаются, а ему нечем похвастаться, плачет, спрашивает: «А когда папка вернется». Эти слова ножом по сердцу, обманываю, говорю, командиры твоего папку не отпускают из армии, не всех немцев еще убил. Но сколько времени мои слова его удержат, не знаю, ведь годы идут. И весточки ни от кого нет, но, что ты жив, а что жив, в этом нет сомнения, сердце не обманешь.
Матрена, идя рядом с Татьяной, тихо ее спросила:
– Уполномоченный в деревню что-то зачастил, видать, жеребец в нем проснулся. Не пристает?
– Как его вижу, подальше ухожу, со свекром дружбу водит. Хотя какая у них дружба, интересуется, как мне с тремя ребятишками живется. Кобель проклятый, издалека заходит. Вот Иван вернется, все расскажу, он ему портупею помнет.
– Злопамятный он, по деревням налетает мамаем, сколько баб с колосками поймал, в тюрьму отправил, безбожник этакий. Наши мужики с немцами воевали, а он с бабами воюет, вот скажи, какой он мужик, так тьфу на него, – и сплюнула. – Прости меня, господи, что на матушку-землю плюю, кормилицу нашу. До греха довел, язви его, – перекрестилась. – Ты мешок не забыла взять, а то опять как в прошлый раз в трусы ржи насуешь, все там себе исколешь. А она тебе еще пригодится. Иван вернется, пойдете в баню, взглянет на твои прелести, а там озимые цветут, – пошутила Матрена.
– Взяла. Душа в пятки уходит, домой иду, а у самой ноги подкашиваются. Захожу во двор и сразу шмыг в малушку, мешок прячу подальше. В муку подмешиваю траву, а ребятишкам вру, грех на душу беру, говорю, мякину провеяла, чтоб не проболтались. Отца с матушкой вспоминаю, до войны жили без нужды, в доме всего было полно от хлеба до мяса, а рыбы кадки полные. У меня-то детство счастливое, а вот у братьев, одна еда на уме, ложатся со словами: «Тань, есть хотим», – и встают с таким же словами. У меня их плачь в ушах стоит.
– Не ты одна такая, все так живут, – и тут же радостно крикнула: – А ну как, бабаньки, подпевай. – Запев: – По дороге неровной, по тракту ли, все равно нам с тобой по пути. Прокати нас, Петруша, на тракторе, за околицу нас прокати.
Женщины засмеялись:
– Матрен, ты своим хриплым голосом всех ворон на пашне распугала, оставайся на ночь за сторожа. Председатель трудодней тебе прибавит, поможем унести…
Минутой назад бабы жаловались на тяжелую женскую долю, но не потеряли надежду на счастливую жизнь. Простые русские женщины, несли на своих плечах мужскую работу…