Татьяна, с мешком ржи, спрятав его в трусы, зашла в свой двор и сразу прошла в малушку, закрыв за собой дверь, чтоб ее не увидели ребятишки. Рожь пересыпала в кастрюлю, решив, с пригоршню смелю на калачик, на поту его испеку, покормлю братиков горемычных. Дети малые, а работают в поле, как взрослые мужики с утра до вечера – на токовище снопы свозят. Сколько раз им говорила: колоски провейте, пожуйте зерно, жуют, не наедаются, приходят домой и просят хлеба. Хлеб ничем не заменишь, – думая как накормить братьев. В жернова насыпала зерно и стала его молоть. Неожиданно открылась дверь, в створе дверей стоял уполномоченный. Татьяна как ошпаренная вскочила с лавки.
– Хозяйка, а я к тебе в гости, – оглушил он ее радостным голосом, переступая через порог, снимая фуражку. – Никак напугал я тебя, извини. – И тут же крикнул: – Вот так дела как сажа бела! Никак зерно колхозное! – присел на топчан. – Председатель мне не докладывал, что колхозникам зерно выдавал, уборочная не закончилась. – Взял в руки мешок, в котором Татьяна принесла зерно: – Так, так понятно, и что с тобой сейчас прикажешь делать? – качая головой.
Татьяна, не поднимая глаз, хотела ответить, но от страха онемел язык.
– Я – маленький человек, партия прикажет, выполняю. Не в моей власти ей перечить. Самого могут посадить за укрывательство, а тут статья, – и потряс перед собой мешком, – вместе с тобой поеду в тюрьму. Ладно, я, у меня есть жена, дети останутся с ней, а у тебя с кем ребятишки останутся? Сына твоего Семку власти отправят в детдом, братьев твоих младших за ним вдогонку. Дом на клюку, эй е-е-й, – не переставая покачивать головой. Осторожно обнял Татьяну за талию и посадил ее рядом с собой.
Татьяна от страха дрожала, не знала, что ей делать, кричать бежать, ноги ватные, мысли в голове стучали словами: «сына отправят в детдом». Он ведь совсем ребенок мать забудет.
Уполномоченный положил руку на ее грудь. Она попыталась встать, но он ее рукой осадил, прижал к себе.
– Подумай о ребенке, – не убирая руку с груди Татьяны.
Раздался звук калитки и голос Матрены:
– Татьяна, выть на минутку. Ты просила соли принести, в дом не зайду, обувина грязная. Ну, ты где, выходи?
– Я в малушке, – громко ответила Татьяна, почти выскочив из нее, за ней следом вальяжно вышел уполномоченный. Насупившись, вынул из кармана галифе носовой платок и стал им вытирать потное лицо.
Матрена, взглянув на испуганное лицо Татьяны, все поняла, уполномоченный к ней приставал.
– Да у тебя, девка, незваные гости! Ну как, уполномоченный, дела на фронте, все с бабами воюешь, орденов много от родины получил? Ты глазенками-то своими поросячьими на меня не зыркай, не боюсь я тебя, – в это время во двор зашел ее муж. – Посмотри на мово мужика, он с бабами не воевал, тебя, кобеля, защищал, а ты нас, колхозников, с колосками ловишь, не стыдно тебе? Что набычился, вези меня в свою тюрьму, но знай: недолго тебе осталось портупеей скрипеть. Мужики возвращаются с войны, знай, они за твои бабские проделки все припомнят, петухом запоешь. А в этот дом дорогу забудь, по деревням вдов тысячи, найдешь себе зазнобу. Мы, ключане, Татьяну в обиду не дадим. Иван вот вернется с войны, он твою портупею засунет тебе в одно место вместе с кобурой. Я его с детства знаю, в деревне на него никто руку не поднимал – она у него тяжелая.
Уполномоченный стоял, понурив голову, и молчал.
Муж Матрены подошел к нему и грозным голосом сказал:
– Пойдем, уполномоченный, за ворота, покурим, да не бойся, не трону. Я хоть и контуженный, но малость соображаю, – снял с головы фуражку и пальцем показал на рану. – Ноет, проклятая. Че не воевал-то, на вид ты мужик здоровый, – специально унижая его. Ноне власть нас, фронтовиков, уезжал бы ты с нашего околотка, не доводи до греха. Фронтовики – народ отчаянный, с фашистами в рукопашную ходили.
Уполномоченный что-то промямлил под нос, то ли хотел извиниться, то ли не знал, что сказать, – понурив голову, медленно пошел к калитке, муж Матрены за ним следом.
– Миш, не трогай ты его ради Христа, не бери грех на душу, пусть идет, – сказала Матрена мужу.
– Да мы выйдем, покурим, что мы не люди, что ль, – улыбнулся он ей в ответ.
Татьяна тут же бросилась на шею Матрены и зарыдала.
– Поплачь, поплачь, все обойдется. Я как увидела кошеву уполномоченного, сразу поняла, к твоему двору лошадь подвернет. Мужа под мышку и к тебе, еле его уговорила бросить топор, зарубил бы вгорячах кобеля, он же у меня все воюет. И когда это у него эта война проклятая закончится, – проговорила с горестью о муже.