За прошедшие годы Ката хорошо изучила повадки Колдблада. Граф был замкнут до паранойи, он чурался всякого общения: неделями, а то и месяцами мог не проронить ни слова. Приказы отдавал холодно и подчеркнуто вежливо, был требователен, но справедлив. Напрочь лишенный честолюбия, он не слыл ни коллекционером, ни игроком, не волочился за женщинами и пренебрегал роскошью, но каждое дело, за которое принимался, доводил до конца с неизменной прилежностью и хорошим вкусом. Большую часть времени граф проводил вне поместья, но о том, что за дела связывали его с внешним миром, предпочитал не распространяться. Возвращался домой он обычно среди ночи, усталый и озлобленный, запирался на ключ в секретной комнате (порог которой еще никому из слуг не довелось перейти), проводил в ней два, от силы три часа, а потом шел в свои покои, бросался на кровать и спал как убитый целые сутки. О том, что именно он там делал, ходили разные толки, преимущественно среди молодых кухарок, но Ката никогда в пересудах не участвовала. Наверное, потому, что по чистой случайности ей довелось узнать больше, чем знали другие и чем ей самой бы хотелось. Невольно она стала тайной сообщницей графа, о существовании которой не знал и он сам, и была обречена преданно хранить его секрет. Случилось это пять лет назад, глубокой ночью, когда Ката поднялась с постели, чтобы спуститься на кухню и разогреть Себастьяну молока: его мучил сильный кашель, из-за которого он ворочался и не мог уснуть — и, проходя по западному крылу, услышала впереди тяжелую поступь графа. Не раздумывая, она юркнула в нишу у прохода и затаилась, даже задержала дыхание, чтобы себя не выдать. Она предчувствовала, что Колдблад не обрадуется их встрече. Граф шел по коридору, шатаясь из стороны в сторону как пьяный, его рубашка насквозь пропиталась кровью, острие шпаги, которую он не убрал в ножны, все было в бурых пятнах. Ката прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Ей едва хватило сил, чтобы выдержать тошноту и напряжение. Проходя мимо, граф остановился и настороженно прислушался, хотя Ката была уверена, что не издала ни звука. Окровавленное острие остановилось так близко, что ей мерещился его запах. Мерзкий соленый душок спекшейся крови. Ката закрыла глаза, чувствуя, как ее колотит мелкая дрожь, а колени против воли сгибаются, будто сделанные из мягкого воска. Но уже через мгновение граф продолжил свой ночной рейд и скрылся за углом, оставив гувернантку в глубоком душевном смятении.
После этого Колдблад отправил Кату и Себастьяна на юг, в санаторий у озера Каролеум, вода из которого, по легенде, могла вылечить любые хвори, а когда они вернулись, их встретил новый штат прислуги.
Ката никому об этом не рассказывала, но о случившемся не забыла. Она доверяла своему внутреннему голосу и доверяла графу. Она молилась за него: за то, чтобы ему хватило мужества принимать решения по совести, за то, чтобы все его беды остались позади и среди плотного полотна мрака наконец забрезжил свет. Она молилась, чтобы он выстоял выпавшие на его долю испытания, чтобы у его души, скованной мраком и льдом, появился шанс на возрождение. Она не знала, как ей толковать увиденное, и размышлять об этом не хотела: любые подозрения представлялись ей предательством. Она мечтала, чтобы он поделился с ней своими горестями, веря, что это помогло бы ему облегчить ношу, но не шла на поводу у любопытства. Графу было виднее, стоит ли придавать тайное огласке, ведь иногда скелет, насильно вытащенный из шкафа, начинает проявлять признаки жизни.
