Ката многого не понимала в действиях Колдблада. Например, почему он, любя Себастьяна, как своего сына, делал над собой усилия, чтобы его нельзя было в этом заподозрить. Ката знала об истинных чувствах графа к мальчику с момента знакомства, но фортуне было угодно снова вовлечь ее в сцену, написанную для других. Однажды, в период очередного обострения болезни, жизнь Себастьяна висела на волоске: он лежал в бреду, не в силах ни то что подняться, но даже ворочать языком. Ката тогда не отходила от него ни на минуту: забыв про пищу и про сон, она сидела рядом с изголовьем и полными слез глазами смотрела, как жизнь покидает его рахитичное тельце. Кладя холодные компрессы на маленький пылающий лобик, она молила судьбу о его выздоровлении, или хотя бы о том, чтобы закончилась метель, и доктор наконец смог до них добраться. Временами Себастьян приходил в себя, жаловался на холод (хотя его лихорадило) и просил пить. Ката выполняла его просьбы и, чтобы отвлечь ребенка, рассказывала ему длинные и путанные истории, рождавшиеся тут же, на ходу, ее простым, неискушенным воображением. Если они заставляли мальчика улыбаться, у Каты от переполнявшей надежды начинало шумно колотиться сердце. Возможно, это произошло по молодости и неопытности, а может, благодаря особому складу характера, но она не просто привязалась к воспитаннику: она полюбила его — и, вместе с его угасанием, что-то отмирало и в ней, что-то усыхало и трескалось, причиняя урон остальным нетронутым частям и вызывая в ней такую невыносимую боль, что крик сам собой рвался наружу.
Из-за метели Колдблад вернулся из своей поездки раньше (слава богу, целый и невредимый), и, не меняя дорожного костюма, прямо с экипажа направился в комнату Себастьяна. К тому времени Ката не спала уже трое суток, почти пятьдесят часов, все ее тело болело и ныло. Колдблад безмолвно пересек порог и остановился за ее спиной.
— Вы устали, Ката, — он положил руку ей на плечо. — Вам нужно отдохнуть. Я подежурю за вас. Смените меня утром.
— Спасибо, милорд, но я не могу… — Она обернулась и встретила его взгляд: такой же холодный и отчужденный, как обычно, будто бы смерть ребенка не задевала его за живое. Но Ката этому равнодушию не поверила: она знала, что, хотя граф не давал волю своим чувствам, они все еще жили в нем — запертые, замурованные где-то на самом дне.
— Я настаиваю, — сухо произнес он.
— Милорд, вам, правда, необязательно оставаться: вы только с дороги. Я могу попросить кого-то из прислуги побыть здесь.
— Ката, здесь приказы отдаю я, — перебил граф. — Делайте, как вам велено. Вы правы, я устал, а потому предпочел бы не вступать еще и в пререкания с вами.
— Простите, милорд, — покорилась она. — Во сколько мне прийти завтра?
— В полдень.
Ката хотела возразить, что может прийти и раньше, но, взглянув на графа, передумала. Она хотела поцеловать Себастьяна в лоб, но снова не решилась: граф мог расценить это как вольность, не позволительную в ее положении.
— Хорошо, милорд, — только и сказала она и, бросив последний взгляд на Себастьяна, вышла из комнаты.
Спалось ей плохо, стоило только погрузиться в сон, как ей снился один и тот же кошмар: мертвое тело мальчика в холодной комнате. Она переживала его смерть снова и снова, каждый раз просыпаясь от ужаса. Сон и реальность так перемешались, что, вынырнув из забытья в очередной раз, Ката не была уверена в том, что душа Себастьяна еще не покинула тщедушное тело. Все в ней плакало и болело. Она тяжело поднялась с постели и, накинув поверх ночной рубашки шаль, крадучись пошла к комнате мальчика. Впервые она нарушала приказ графа, но совесть ее не мучила: она знала, что не сможет даже расслабиться и тем более уснуть, пока не удостоверится, что Себастьян жив, что его час еще не пробил.
Дверь была приоткрыта и Ката, спрятавшись за стену, осторожно заглянула внутрь. Колдблад сидел неподвижно спиной к двери, она видела только его затылок. У изголовья Себастьяна стоял подсвечник. Глаза мальчика были закрыты, и Ката пристально вглядывалась в него в надежде увидеть, как его грудь мерно вздымается под толстым слоем одеял. Этого не происходило, и она сходила с ума от волнения, стискивая зубы, чтобы не разрыдаться. К счастью, мучения ее не длились долго: уже через минуту Себастьян пошевелился и тихо застонал во сне. Ката беззвучно сползла по стенке на пол, чувствуя, как громко и тяжело бьется ее сердце. Он жив! Жив! Жив! Жив! — молоточком стучало в ней всего одно слово, в котором сейчас замкнулся весь ее мир, и она чувствовала, как по телу разливается приятная слабость, и загодя знала, что теперь-то все будет хорошо.
Неожиданно из комнаты донесся тихий голос, и Ката, похолодев, распознала в нем Колдблада. Ей не хотелось слушать то, что предназначалось для чужих ушей, но ноги ей не повиновались, и вкрадчивые слова неудержимым потоком ввинчивались в уши. Будто нарочно слух обострился: так явно она слышала каждое слово. Будто нарочно подключилась память: произнесенное она позже запомнит в мельчайших деталях.
