- И что? Ты решила броситься на рельсы, чтобы доказать кому-то что ты не никто? Мол, смотрите, дорогие фа-шики, я не такая, как вы. Я не терпила. Мой красный пояс будет на страницах всех газет. Мой красный бант будет напоминать вам о том, как плохо вы со мной обошлись. Кира, посмотри на меня. На меня, Кира! - Платон приподнял мой подбородок. - Кира, им всё равно. Не ты первая и не ты последняя. Им всё равно, Кира. Помнишь ту девочку из «Дэнцу»? Ты что, думаешь, её начальник уволился? Или может, коллеги, что издевались над ней каждый день, уволились? Думаешь, они одумались и основали приют для бездомных животных? Или стали помогать бедным? Или открыли центр поддержки беженцев? Нет, Кира. Нет. Они продолжают сидеть в офисе до ночи, они продолжают измываться над первогодками, они продолжают жить в пластиковом мире перепроизводства и перепотребления. Они употребили новость. Они перемыли косточки девочке. А потом им надоело. Слишком много информации, Кира. Редакторам надоели трудоголики-самоубийцы. Читателям и зрителям надоели истории о чёрных предприятиях. Это никому не интересно. Новость будет плохо продаваться. Ты же работала в газете, ты же знаешь. Сидит редактор, у него тут скандал, тут сенсация, тут ещё что-то. А за спиной у него рекламодатели. Мало просмотров - они уйдут к конкурентам. И что, ты думаешь, он выберет? Твою грустную историю о мазохизме и юношеском максимализме? А вот и нет. Он выберет историю о том, как какая-нибудь разведёнка распилила своего ребенка, а кости положила в камеру хранения на Токийском вокзале. Или о том, как какая-нибудь школьница, которую все в классе считали анорексичкой, за 5 минут съела 150 хотдогов. А может, и вовсе запустит сюжет про бабку, которая на столетний юбилей организовала в местной библиотеке выставку чёрно-белых фотографий в стиле ню. Обвисшие сиськи и седой старческий лобок куда интереснее среднестатистическому читателю, чем твои жалкие потуги уйти, хлопнув дверью. Ты своим одиночным пикетом никого не удивишь. Думаешь, лапшесоски будут обсуждать за обедом твой красный бант? Думаешь, твой красный бант будет являться во сне этому толстому придурку с бородавкой? Как бы не так, Кира. Ему на тебя срать. Ты можешь думать иначе, но это так. Срать ему на тебя. И этой стерляди твоей заполярной, тоже срать. Вот если бы ты засунула пару брусков динамита под оби, взяла в руку катану112 и захватила заложников! Тогда новость стала бы сенсацией. Ты бы не выпадала из медиапространства целых полгода. Только это не твой вариант. Вообще не твой. Ведь тогда великомучениками станут фа-шики, а ты превратишься в полоумную иностранщину. СМИ с радостью подхватят новость, а ультраправые проведут шествие по Аояме, вопя об угрозе с севера и необходимости дать отпор «грязным русским оккупантам». Ещё и посольство, небось, попытаются протаранить. - Платон протянул мне сигарету. - Придётся тебе терпеть моё присутствие все выходные. Можем включить «Убить Билла», раз тебе кровя-ки захотелось.
Я сделал глоток чая.
- Кира, до новогодних праздников осталось всего ничего. Не заставляй меня становиться сталкером113 и следить за каждым твоим шагом. Не дури и ешь печеньки.
Мы посмотрели, как Ума Турман в жёлтом мотоциклетном костюме выпускает врагам кишки, вырывает им глаза и вылезает из гроба на белый свет. Мы доели имбирных человечков. Платон протянул мне рулон туалетной бумаги.
- Это зачем?
- Будем мочить в сортире тех, кто тебя обидел, - ответил он. - Как там твоего бородавочника звали?
- Сайто.
- Вот смотри. Берём кусок. Отрываем. Пишем на нём «Сайто» и несём бумажку в туалет. Идём-идём, - Платон протянул руку и потащил меня к унитазу. - Сайто отправляется туда, где ему и положены быть, - в канализацию. Кто следующий? Стерлядь? Как там её?
- Ирина.
- Отлично! Ирина тоже улетает в страну какашек без обратного билета. Дальше! Надо вспомнить всех! Когда фаши-ки-какашики начнут на тебя наезжать, ты знаешь что делать. Идёшь в туалет. Берёшь бумагу. И оп! - Он нажал на слив. -Нет фашиков-какашиков!
Платон бережно опустил крышку.
- Один монах сказал мне вот что. Если ты выдержал три дня, ты выдержишь три недели, если ты выдержал три недели, ты выдержишь три месяца, если ты выдержал три месяца, ты выдержишь три года. Ты выдержала три месяца. Ты выдержишь три года. Ты выдержишь и десять лет, и двадцать. Я, правда, надеюсь, что ты наиграешься в салариманов раньше, - он сделал глоток чая. - Ну так что произошло?
Я не стала рассказывать Платону о Сэкихаре. Мне было стыдно. Я не хотела упасть в его глазах ниже рельсов
и шпал частной железнодорожной ветки Сэйбу. Я боялась услышать, что сама напросилась.
