— Can’t make out what she’s talking about[46], — сказал священник высокому плотному строителю в перемазанной блузе, который спустился по приставной лестнице.
Вдвоем они положили несчастную на деревянную скамью.
Действительность все время ускользала, заплывала туманом, но когда Ира увидела над собою озабоченное лицо молодого человека, то всхлипнула от счастья:
— Сережа! Ты пришел! Я так тебя ждала!
— Russian! — удивился Майкл. — She’s delirious. I’ll take her to my apartment and call the doctor[47].
— God bless you, my son. You’ve got a big heart. I guess this woman is unhappy, beautiful at that. What a sad combination[48].
Ицхак Козловски, мужчина крепкого телосложения и приятной наружности, жил в социалистической Польше, имел миловидную, хотя и болезненную жену, смышленого сынишку и маленькую мастерскую, где единолично чинил, а заодно — подпольно — шил на заказ обувь. Зарабатывал неплохо, но была у него страсть, тоже подпольная и, как всякая страсть, опасная для жизни: свободные деньги он ссужал нуждающимся в долг под проценты. Когда набожная и пугливая жена спрашивала:
— Изя, зачем ты это делаешь? Ведь нам хватает на питание.
Муж отвечал всегда одинаково:
— Мне просто нравится.
Когда сыну Мише еще не исполнилось и семи лет, отца убили. То ли кто-то не хотел отдавать долг, то ли позавидовал ростовщику, то ли просто не любил людей иудейского вероисповедания. Скорее всего, сошлись сразу все три причины, хотя для совершения зла достаточно и одной, потому что страшнее зависти и национальной нетерпимости нет, кажется, ничего, что способно в такой же степени изуродовать человеческую природу.
Убийцу не нашли, хотя трагедия произошла на глазах молодой жены. Ее слабое сердце не выдержало, она слегла да так и не оправилась. Перед смертью написала в Чикаго двоюродной сестре, бывшей замужем за американцем, чтобы приютила сироту. Но Мишу отправили в детдом, откуда он через четыре года благополучно сбежал, устроился юнгой на сухогруз и добрался до Соединенных Штатов. Тетя мальчика приняла хорошо, оформила ему гражданство, определила в школу. Однако теткин муж нахлебника невзлюбил, и в четырнадцать лет Майкла отдали в семинарию, по окончании которой он поступил в университет в городе Сиракьюз, но образования не завершил — ушел в армию, воевал во Вьетнаме и даже был легко ранен. Благодаря этому у него образовалась небольшая пенсия и полная свобода выбора жизненного пути. Он продолжил учиться и окончил колледж по специальности, казалось бы, востребованной — бизнес, но хорошей работы найти не смог. Перепробовал множество профессий и в конце концов, используя врожденные способности к дизайну, освоил ремонт церквей, сколотил группу рукастых одиноких мужиков. Так, кочуя с места на место, добывал средства на жизнь. Для мужчины под сорок зарабатывал средне, может, потому и семьей до сих пор не обзавелся. На задворках Стемфорда по дешевке купил дом, больше похожий на сарай, где держал инструмент и две подержанные машины, там же жили его рабочие. Для себя он снимал маленькую квартирку с гаражом еще на два автомобиля в приличном доходном доме на берегу залива. Сюда он и привез больную женщину.
Врач определил у нее двустороннее воспаление легких, назначил инъекции антибиотиков. Майкл накупил лекарств, три раза в день ездил из церкви делать ей уколы, поил соками и куриным бульоном, ставил круговые горчичники. Он был сноровист и все умел, а у нее не хватало сил стыдиться своего голого тела с кисловатым запахом нездоровья. Они почти не разговаривали: он ни о чем не спрашивал, а она ничего не рассказывала, только благодарила глазами. Черные, бездонные, они блестели то ли от сдерживаемых слез, то ли от высокой температуры. Наконец больная начала выздоравливать.
Лежа целыми днями одна, в чистой постели, Ирина думала о том, как тяжелы удары судьбы, которая вдруг стала к ней жестока. Оказалось, что страдания совсем не очищают, не облагораживают, а только унижают человеческое достоинство. Этот добрый малый вылечит ее и назовет затраченную сумму, потом выгонит. Документов у нее нет, квартира, без сомнения, обворована, хозяин потребует денег через суд. Помощи ждать неоткуда, к Левайнам на поклон она не пойдет, лучше удавиться. Самое главное, неизвестно, сохранились ли картины. Об этом лучше не думать, так страшно было потерять все, ради чего она претерпела столько мытарств и чуть не погибла. Но чем расплачиваться за спасение? Молчать дальше просто непорядочно. Однажды она собралась с духом и коротко сообщила Майклу, где жила, чем занималась, как оказалась без денег, полуголой, в бреду на пороге храма.
— У меня нет ничего. Могу отплатить лишь своим телом, если за время лечения оно тебе не опротивело.
Мужчина встал и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты. Она слышала, как он завел автомобиль и уехал. Куда? За полицией? Надо бежать, спрятаться, но у нее нет ни одежды, ни сил. Покончить с собой? Наверное, это не будет грехом — загнанных лошадей пристреливают.
