Неожиданно позвонил Сережа, и было столько тепла в его голосе, что боль сразу прошла. Ирина даже не помнила толком, о чем они говорили, только осталось ощущение, что, может быть, у них все еще будет хорошо. Как ростки, политые живительной влагой, пробудились остатки энергии и вдохновение. Она принялась писать в изнурительном темпе, безжалостно выдавливая на полотна вместо красок свою жизнь. Иногда на мгновение замирала с кистью в руке и прислушивалась: издалека словно доносится гул Ниагары. Но это кровь шумела в ушах от напряжения.
Ирина не знала, сколько дней прошло, хотя каждый вечер механически отрывала листок календаря — меньше недели, потому что Майкл еще не вернулся. Перед сном сил доставало только на то, чтобы не дать погаснуть печи, согреть чайник и нацарапать несколько строк в дневнике. Последняя запись — горькое в своей безнадежности обращение к Аллаху и Мухаммеду: «Когда мне хорошо, я говорю Вам спасибо, а когда мне плохо, Вы не слышите меня. Почему? Я так Вам верила, так любила! Все — напрасно. Я устала. Я просто разваливаюсь. Сколько я могу? Я умираю, и это правда».
Одна из фраз почти в точности повторяет предсмертные слова Фриды Кало: «Я распадаюсь!» Прикованная к постели в своем роскошном доме, мексиканка жаловалась многочисленным друзьям, родственникам и мужу на нестерпимую боль в изуродованном теле. Ирину никто не слышал. Она умирала в полном одиночестве, и вместе с ее прекрасной телесной оболочкой на нечистом полу в жалкой тесной комнатенке умирали ее мечты и ее будущее.
Рассвет пришел тусклым. Холодный ноябрьский дождь с упорством маньяка барабанил по железной крыше, озеро заволокло призрачным туманом. Жуткими голосами кричали чайки, казалось, их убивают.
Вчера Ирина заснула прямо в мастерской на неудобной походной кровати Майкла, привезенной из Вьетнама в память о войне. Художница держала здесь раскладушку для того, чтобы время от времени прилечь на полчасика и дать отдых немеющей спине. Широкий пружинистый матрац в спальне слишком расслаблял, можно заснуть и потерять контроль над временем. Но сейчас она просто не хотела уходить от своих картин, она остро чувствовала их как часть себя, как рожденных в муках своих детей, с которыми хочется быть рядом до последней минуты.
В комнате стояла серая полумгла. Ирина лежала, дожидаясь, пока предметы станут хорошо различимыми и можно будет писать. Но света не хватало, а значит, и вставать не имело смысла. Болела голова. Мысли приходили тяжелые, хотя вполне внятные.
«Мне трудно досталась свобода: четырнадцать лет без творчества и много страданий. Это прежде я думала, что Бог каждому дает по его силам. Нет, Бог всем дает одинаково, и каждый сам должен выбрать ношу, решить, хватит ли духу дотянуться до мечты. Изначально в общем виде судьба определена свыше, а дальше мы собственноручно творим и изменяем ее. Неужели я ошиблась и жизнь моя прошла впустую? Но разве не Бог избрал меня и вложил в голову свои мысли, водил моей кистью? Наверное, Он слишком хорошо обо мне думал, а я слаба и не оправдала надежд. Поздно раскрылся глубинный смысл фразы: «Укажешь ли ты мне такого, кто ценил бы время, кто знал бы, чего стоит день, кто понимал, что умирает с каждым часом?»[56]. Почему мы не следуем мудрым советам тогда, когда из них еще можно извлечь пользу? Вечный вопрос без ответа».
1 Сенека (4 г. до н. э. — 65 г. н. э.) — римский философ, поэт и прозаик. Цит. по кн.: Нравственные письма к Луцилию. М., Изд-во «Художественная литература», 1986, с. 33.
Она лежала долго, возможно, до полудня или даже дольше, пока солнечный свет не пробился сквозь низкие серые облака. На картинах, во множестве стоящих у стены, проступили контуры фигур, заиграла радуга красок и смягчила печаль. Художница заставила себя хлебнуть несколько глотков горького кофе и сесть за мольберт. Зачем — она плохо понимала, но писала упорно, упрямо накладывая мазок за мазком, сдерживая подступавшую от слабости тошноту. Голова гудела, руки тряслись. Хотелось спать, но она работала, пока опять не пошел дождь. В комнате стало темно. Ирина с трудом сделала несколько шагов и почти упала на складную кровать. Молиться не было ни сил, ни желания. Спать. Все остальное — завтра.
Но завтра она не проснулась.
Майкл Козловски отсутствовал неделю, соскучился и мечтал обнять любимую. В динамике его «Ленд-Ровера» звучала джазовая музыка, багажник был полон еды, вина, материалов для живописи. Дорога заняла несколько томительных часов, наконец сквозь стволы сосен показался знакомый бревенчатый домишко.
