Прежде чем идти готовить, Цай Ян переодевается, наконец-то снимая с себя эту облегающую рубашку и строгие брюки. И кто придумал в барах работать в таком виде, будто тебя пригласили по меньшей мере на правительственное собрание? Хотя Ло Кай вот все время так выглядит. Цай Ян чувствует себя куда лучше, когда натягивает любимую черную футболку, которая размера на два больше, чем нужно, и домашние штаны. Теперь они с Ло Каем на сто процентов выглядят как люди из совершенно разных миров.
– Ты не хочешь переодеться? – спрашивает его Цай Ян, заглядывая в кухню и замечая, что Ло Кай уже успел разобрать один пакет. На маленьком столе теперь красиво, как на натюрморте, разложены продукты.
Ло Кай задумчиво опускает взгляд, осматривая себя.
– Все в порядке.
Цай Ян вздыхает и, подойдя к стойке, выуживает из нижнего ящика фартук Сун Чана.
– Хотя бы надень это. Если ты испачкаешь в карри свою потрясающую рубашку, я себе этого не прощу.
Он едва сдерживает смех, когда Ло Кай послушно надевает на себя плотный черный фартук, который выглядел бы совершенно строго и подходил ему, не будь на груди огромного принта с изображением большого свежего дайкона.
– Так, что мне делать? Ты все это купил, руководи, – говорит он, хлопнув в ладоши.
Ло Кай кивает на разложенные на столе продукты.
– Сначала овощи.
– Да тут все овощи.
– Нет, там есть курица.
– Ладно. Согласен, курица не овощ.
Пока Ло Кай занимается морковью, Цай Яну достается лук. Он терпеть не может чистить и резать лук, но не говорить же об этом Ло Каю, который и так уже сделал большую часть работы. Цай Ян только походил за ним хвостом по супермаркету.
– Сун Бэй твой приемный сын? – вдруг спрашивает Ло Кай, устраивая почищенную морковь на разделочную доску.
В этой квартире крохотная кухня, поэтому получается только стоять близко друг к другу и не делать резких движений, чтобы случайно не толкнуть. Цай Ян вздыхает, ощущая какой-то свежий древесный запах, исходящий от Ло Кая.
– Не совсем, – отвечает он, борясь с луковой шелухой. – Я ему не приемный отец, а просто опекун. Ты же знаешь разницу между опекой и усыновлением?
– В общих чертах.
– Мне бы не дали в двадцать лет усыновить ребенка.
Ло Кай замирает, перестав бодро стругать морковь аккуратными полукруглыми кусочками.
– В двадцать? – переспрашивает он.
Цай Ян кивает.
– Ему было четыре, когда он остался без семьи. А мне двадцать. Об усыновлении не могло идти и речи. Да и об опекунстве она бы не шла, если бы не Фа Цаймин. Это друг семьи Сун, который основал самую крупную в Японии благотворительную организацию. Он помог мне с бумагами. В школу здесь А-Бэя тоже устроил он. Китайским детям, тем более без родителей, сложно попасть в нормальную японскую школу.
Цай Ян слышит, как рядом опять мерно начинает постукивать о разделочную доску нож. Сам он стоит, просто глядя на половинку лука уже несколько минут.
Ло Кай пару мгновений молчит, а потом тихо спрашивает:
– А его тетя?
Цай Ян, все же успевший заставить себя начать резать лук, останавливается. Изнутри поднимается горечь, к которой он уже привык за все это время. Она появляется каждый раз, стоит упомянуть Сун Цин, только вот сейчас почему-то она в разы сильнее.
Он прочищает горло. И не знает, почему рассказывает это человеку, которого впервые увидел лишь несколько дней назад.
– Сун Цин училась здесь на врача. Она была блестящей студенткой, это ее призвание, знаешь. Мы дружим с самого детства, и я половину жизни наблюдал, какой у нее к этому талант. Уехав сюда, она стала работать с Фа Цаймином. Говорила, что просто обязана помогать детям после… того, что случилось с нашим приютом.
– Приютом? – осторожно переспрашивает Ло Кай, когда Цай Ян замолкает.
– Да. Я рос в приюте. Мои родители погибли, когда мне было шесть.
– Мне очень жаль.
Цай Ян качает головой, продолжая резать лук.
– Ничего, – он переводит взгляд на Ло Кая, который тут же смотрит на него. Цай Ян улыбается. – Все в порядке.
Ло Кай кивает и возвращается к моркови. Он уже целую гору нарезал, а Цай Ян никак не домучает несчастную луковицу.
– Я жил в Китае. Сун Цин и Сун Чан, с которым ты уже знаком, учились здесь, в Японии. Они часто ездили волонтерами в медицинские госпитали в разных странах. Знаешь, в некоторых частях мира даже медицины толком нет, вообще никакой. Люди там умирают от самых простых болезней, которые уже лет двести как спокойно лечат. Дети погибают от простуды или гриппа, – продолжает Цай Ян. – В тот год, когда все случилось, они были в Таиланде. Мать А-Бэя умерла, и Сун Цин, узнав об этом, попросила бабушку срочно привезти А-Бэя к ней в Токио. Поверь, на это были причины. Они бы не добрались одни, и я поехал тоже. Сун Цин сказала, что они с Сун Чаном вылетят в Японию сразу, как смогут. Но вернулся только Сун Чан.
Цай Ян снова прерывает рассказ, понимая, что он вообще никому об этом не говорил за все эти годы. Их историю знают лишь Фа Цаймин и его сотрудники. И это так странно – объяснять это, поднимать в себе на поверхность снова. Прошло уже восемь лет, и, с одной стороны, это будто случилось в прошлой жизни, а с другой…
