Между сестрами Морроу всегда были натянутые отношения, и тому было множество причин. Раньше в их семье того ребенка, который унаследовал проклятье в «активном» виде, всегда прятали от глаз, прикрываясь отговорками о слабом здоровье отпрыска, однако после истории с вырождением Мраксов на такие вот отговорки стали посматривать косо. Ричарду Морроу, отцу сестер, к примеру, с трудом удалось найти себе супругу – незаконнорожденную дочку какого-то богатого лорда, который, тем не менее, давал за ней более чем скромное приданое. Это несколько пошатнуло и без того отнюдь не лучшее финансовое положение рода, не отличавшегося особой знатностью и постоянно тратившегося на «соответствующее» содержание «больного» отпрыска. Поэтому новоиспеченная леди Вероника Морроу, особа деятельная и, к тому же, благодарная судьбе за столь удачное замужество, целиком преданная новой семье, пошла ва-банк – она решила не скрывать от глаз вторую дочь, а скрыть лишь проклятье. В свои юношеские годы ни Гиневра, ни Ульрика не знали истинной подоплеки сего поступка, что подталкивало последнюю к выводу, будто младшая сестра абсолютно незаслуженно является любимицей матери. Гиневра отчасти и сама в это верила – во многом благодаря ревности сестры – и испытывала, с одной стороны, чувство глубокой и искренней благодарности матери, подарившей ей несоизмеримо лучшую участь, чем унылое существование в четырех стенах в их крохотном коттедже в шотландском городке Литтлфейри, вдали от любопытных глаз. С другой стороны, она постоянно мучилась угрызениями совести и чувством вины, понимая, отчасти благодаря все той же Ульрике, что является обузой для семьи. Ульрика же не могла смириться, что мама якобы любит ее больную опасную сестрицу, относясь к ней самой с чрезвычайной сдержанностью. Это было первой причиной.
Во-вторых, Морроу тесно общались со Стивенсонами. Стивенсоны были значительно богаче по сравнению с семьей сестер, но двух леди связывало нечто общее – Хелена Стивенсон, в девичестве Бейкер, сделала превосходную партию, хотя ее отец не давал за ней практически никакого приданого – в этом ей помогла красота и умение держаться. Вполне логично, что Хелена с детства вбивала своей дочери, а заодно и девочкам Морроу, мысль, что их главной и единственной целью в жизни должно быть удачное замужество. Ульрика прониклась этой идеей значительно сильнее, чем Талия с Гиневрой, и лет с тринадцати прилагала все усилия, чтобы стать желанной невестой для любого лорда – а усилий прилагать приходилось немало, ибо мисс Морроу, увы, не обладала красотой Троянской царевны, в отличие от леди Хелены, названной в ее честь. Ульрике приходилось постоянно сидеть на диетах – временами она даже тайно варила какие-то мерзко пахнущие зелья для похудения, – у нее не хватало средств на туалеты, какие ей хотелось, приходилось завивать волосы так, чтобы они казались гуще, проводить часы перед зеркалом, накладывая косметические заклятья, чтобы скрыть не аристократичную округлость лица, веснушки и слишком широкий нос: Ульрика пошла в бабку-булочницу. Ко всему этому добавлялся вечный страх, будто кто-нибудь непременно догадается, что с ее сестрой что-то не так, сделает соответствующие выводы и обличит семью Морроу перед всем высшим светом. Она не могла воспринимать Гиневру иначе, кроме как обузу.
И третья причина, однако не менее важная – Гиневра была миловиднее старшей сестры. Да, сестры Морроу были похожи, однако младшей от семьи отца достался аккуратный носик и полагающийся девице благородных кровей овал лица. Отдельно Ульрику кто угодно назвал бы вполне хорошенькой девушкой, но, когда рядом оказывалась Гиневра, она, сама того не желая, своей внешностью подчеркивала все изъяны сестры.
– Спасибо, – пробормотала она.
Ей всегда было жалко сестру: было грустно смотреть, как она суетится и бесконечно тревожится по поводу своего будущего, как гробит свое здоровье всякими зельями. Сейчас Ульрика была тощей сухопарой женщиной, и былая округлость лица бесследно исчезла – из-за проблем с желудком она соблюдала строгую диету, питаясь преимущественно салатами. В уголках губ у нее залегли ранние горестные морщинки. А ее богатый муж был редкостным садистом.
– Мне казалось, счастливые невесты начинают разговор именно с этой благостной новости, – сухо заметила Ульрика.
Гиневра выдавила неловкую улыбку. То, что она «отхватила» одного из самых знатных женихов страны и, при этом, у них было взаимное чувство, лишь усиливало неприязнь Ульрики к ней. Гиневра знала, что сестра по-прежнему недоумевает, за какие такие заслуги ей достается все самое лучшее, ведь, по ее мнению, Гиневра никогда для этого и пальцем не пошевелила. Поэтому Гиневра совершенно не представляла себе, как может сообщить ей о своей помолвке, чтобы это не выглядело так, будто она прибежала дразниться.
– Сейчас не то время, чтобы ставить превыше всего личные дела, – наконец, нашлась, что ответить она.
