Мельком Егор глянул и на содержимое ужина. Рацион состоял из нескольких кусочков чёрного хлеба и тарелки овсяной каши. Один из мальчишек, который был посмелее, спросил:
– Дядь, а что у вас в вещмешке?
Егор глянул на худенького пацана и, ничего не говоря, снял с плеча вещмешок с сухим пайком и передал заведующей.
– Вот, возьмите и отдайте им.
– Ну что вы. Зачем? А как же вы?
– Ничего, как-нибудь уж, – промолвил Егор и, улыбнувшись, добавил: – Я большой, не пропаду.
Затем он глубоко вздохнул и обратился к ребятам:
– Ребята, там есть сгущёнка, галеты и шоколад. Вы же любите сладкое?
Его слова потонули в восторженном шуме и хлопанье в ладоши.
Егор вышел с заведующей в коридор.
– Тушёнку тоже разложите им, лучше с картошкой.
– Да не беспокойтесь, пожалуйста, всё до крошки отдам им. И не смотрите, что я такая толстая. Это я с войны, как от голода опухла, так до сих пор и не спадаю, несмотря на то что курю как паровоз. Кстати, напишите заявление по поводу неудовлетворительного содержания Полины её матерью, и в соответствии с этим мы обязательно примем меры, чтобы забрать ребёнка обратно. Мы обязаны отреагировать на ваш сигнал. А точнее, на ваш крик души. Но учтите, всё, что я говорила вам до этого, – суровая, а порой и жестокая правда.
После длительного молчания Егор повернулся к заведующей и, глядя в глаза, произнёс:
– Кто я – судья, прокурор или Господь Бог, чтобы решать человеческие судьбы? – и он тяжело вздохнул. – Пусть всё остаётся как есть. Возможно, действительно так будет лучше и для Анастасии, и для Полины. Вы знаете, – голос Егора дрогнул. – Пройдя почти всю войну, я думал: что-что, а уж жизнь-то я познал. А на поверке оказалось, что ничегошеньки-то в ней я и не смыслю. Ладно, до свидания.
Рано утром Егор проснулся в привокзальной гостинице, и ему стало не по себе за вчерашнее. И прежде всего его мучил стыд перед больной и несчастной женщиной, что он так несдержанно и не по-мужски повёл себя вчерашним вечером. Что вместо того, чтобы на следующий же день предложить ей свою помощь по трудоустройству и выживанию в это трудное послевоенное время, он повёл себя как истеричная дама.
И не теряя времени, Егор быстро собрался и поспешил по знакомому адресу исправлять свои ошибки.
Проходя мимо детского дома, он быстро заскочил в него и столь же поспешно разыскал заведующую.
– Виктория Петровна, здравствуйте! Это снова я.
– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ майор, очень рада вновь видеть вас. Вот только не пойму, что вас-то подняло в такую рань. Будь я на вашем месте, отсыпалась бы трое суток подряд.
– Да какой там сон, тем более фронтовая привычка не даёт долго дрыхнуть. Виктория Петровна, я ведь что зашёл. Вчера я погорячился, ну и нашумел на подвыпившую Анастасию, мать Полины. А вот сейчас решил исправиться, в общем, одумался и хочу помочь этой несчастной женщине в трудоустройстве и во всём остальном. Время у меня ещё есть, ведь не зря же я сюда приехал. Она хоть и выпивает, но, думаю, дело поправимо. Так что, уважаемая Виктория Петровна, пожалуйста, отмените своё распоряжение о возврате девочки в детский дом.
Всё время, пока Егор говорил, заведующая очень внимательно и как-то грустно слушала его, не перебивая, затем достала портсигар и, раскрыв его, предложила Егору.
– Спасибо, Виктория Петровна, но с утра как-то не хочется курить.
– Егор…
– Иванович, – сбившимся голосом произнёс Егор.
– Егор Иванович, ранним утром я и ещё кое-кто из нашей администрации были в гостях у Анастасии, потому что действительно посчитали необходимым забрать девочку обратно после вашего заявления, однако дома их уже не было. Соседи рассказали, что только забрезжил рассвет – Анастасия собрала свой нехитрый скарб, заколотила дверь досками и ушла со своей дочкой в неизвестном направлении. И если вы мне не верите, можете лично убедиться в этом.
Вечером, перед самой посадкой на поезд, к нему подошли запыхавшаяся заведующая детдомом и около десятка ребятишек.
Виктория Петровна ещё раз поблагодарила Егора за богатое угощение по тем временам и попросила не забывать их и навещать при следующем приезде. Ребята же осыпали Егора кучей подарков, сделанных собственноручно. Егор был очень растроган таким простым и одновременно бескорыстным вниманием.
Уже в вагоне, лёжа на полке, он сполна ощутил неведомое и раздирающее душу чувство. Чувство тяжёлой утраты близкого человека.
Самолёт вновь летел ровно. Стюардесса медленно катила тележку с напитками вдоль кресел. Егор Иванович прервал рассказ и обратился к Лидочке:
– Лидушка, а не выпить ли нам по рюмочке водки, а? Так сказать, боевые сто грамм, – и глаза его засветились какой-то далёкой юношеской улыбкой.
– Что!? Даже и не помышляй, – ответила Лидочка, сурово поглядев на деда и тем самым прекратив на корню какие-либо попытки употребить алкоголь.
Егор Иванович по-стариковски обиделся и, поджав губы, отвернулся к иллюминатору.
Лидочка взяла с тележки два стаканчика сока и один из них протянула Егору Ивановичу.
