Кожаное сидение заскрипело под весом его тела, напоминая мне этим звуком о том, как скрипел другой диван другой машины в тот момент, когда он брал моё тело.
Закрыв глаза, я сделала пару глубоких вздохов, стараясь хоть немного успокоиться.
После этого настороженно покосилась на Соболева.
— Как ты собираешься это сделать, она всё-таки их дочь и внучка. Так же, как и я.
— Только в отличие от тебя, ей на твоих родных наплевать, — фыркнул Соболев.
— Раньше ей не было наплевать, — покачала я головой. – Она же каким-то образом скрывала своё настоящее занятие от мамы и бабули. Да и я узнала обо всем не так давно.
— Это не важно, — ровно заявил Соболев. — Главное, что сейчас твоя сестрица становится опасной для своих же родных.
—Почему…почему ты её не тронул?
Соболев окинул меня ледяным презрением.
— Эта шваль не стоит того, чтобы я марал об неё руки.
— Я думала, что …
—Что я от неё избавился? — иронично приподнял бровь Соболев. — Дорогая, если бы этим занимались мои ребята, то тебе не пришлось бы выдумывать на ходу причину, по которой эта девка испарилась из города.
Взяв мою ладонь в свои руки, монстр спокойно заметил:
— Меня устраивало её исчезновение. Согласись, с её возвращением всё стало только хуже.
Если честно, но где-то в глубине души я тоже винила Аньку за гнетущую атмосферу сегодняшнего вечера. Если я смогла подыграть Соболеву, то и она могла бы расстараться. Но вместо этого она начала сводить счеты с монстром, подставляя под удар маму и бабушку.
— И всё же, она часть нашей семьи, — вдохнула я, признаваясь в своей беспомощности. – Мама и бабушка рады её видеть.
— Она не часть нашей семьи, а дешевая шалава, — заявил Соболев.
— Почему ты так грубо её обзываешь? – спросила я. – Ты же пользуешься их услугами?
Вот честно, мне не показалось: водитель за рулем отчетливо хрюкнул, чем тут же заслужил ледяной нагоняй от моего монстра:
— Игорь, работать надоело?
— Простите, босс, — покаянно ответил водитель.
Я напряглась, испугавшись, что сейчас Соболев поднимет перегородку, отрезав нас от водителя. Но к счастью, он не стал этого делать.
За окном мелькал вечерний город в тусклых вечерних сумерках.
Как выяснилось, я рано расслабилась. Стоило мне только отвлечься на проплывающие мимо пейзажи, как монстр не стерпел — схватил меня за подбородок и вынудил повернуться от окна к нему.
— Янка…
Удивительно, но в его голосе слышался сейчас не приказ, не надменные интонации — мне показалось, что в его зове я слышала сожаления и нотки раскаяния. Но, я уже говорила – моё имя было слишком коротким, чтобы поверить своему слуху.
А потому, я смотрела в темные непроницаемые глаза монстра — и напряженно молчала.
— Яна, пожалуйста…
Он перевёл взгляд на мои губы и тут мне сделалось страшно, потому что взгляд Соболева внезапно стал жадным и почти звериным.
Всхлипнув, я вырвалась из его захвата и быстро отодвинулась к краю сидения – подальше от монстра, который, казалось, уже был готов сорваться с цепи.
Я тряслась как кролик, пока машина поворачивала на шоссе, пока мы ехали, разгоняя надвигающуюся черноту ночи.
—Успокойся.
Соболев, достав из кармана сигареты, приоткрыл окно и начал жадно курить, старательно выдыхая воздух наружу – так, что в салоне сигаретами почти не пахло.
— Прости, — почти безжизненным тоном произнес он через какое-то время. – Прости меня.
А я смотрела сейчас на этого монстра и понимала, что если беременность подтвердится, то я возненавижу Соболева. Буду ненавидеть его до конца жизни – потому что моей жизни уже не будет!
Я горько покачала головой, внезапно осознав, что моя жизнь уже разрушена.
Чем я провинилась перед судьбой? За что меня так наказали? Я всю жизнь старалась быть честным, воспитанным человеком. Я не хамила, не грубила, почти не обманывала (обманывать стала только в последнее время – и то не по своей воле). За что, почему он со мной так обошёлся?
Ведь это уже случилось. Даже если без последствий, даже если не будет ни беременности, ни ребенка — он уже причинил мне такую боль, что моя любовь и вера в него треснула и раскололась на мелкие кусочки. Я уже не чувствовала себя живым человеком – потому что жить надо во имя любви, а во мне не осталось этой самой любви… Ничего не осталось. Теперь я чувствовала какое-то эмоциональное отупение. Как будто вместе с чувствами к Соболеву, во мне умерли и все остальные хорошие эмоции: меня раздражала Анька, ёрничавшая весь вечер; злила мама, которая в упор не видела моей боли. Я задыхалась от боли, представляя себе, что может ответить гинеколог, после того, как я сдам все анализы.
Весь оставшийся путь я молча пялилась в окно — не в то, в которое курил Соболев, а принципиально в противоположное — и пыталась вновь превратиться в куклу. В бездушную пустую куклу.
Указав, где припарковаться, Соболев проводил меня до двери, а затем, сделав уже несколько шагов вниз, вдруг резко повернулся, схватил меня за затылок и, притянув к себе, с силой поцеловал.
