Вместе с тем, у меня и обязанности появились. Выздоравливающих здесь в роли санитаров используют. Даже специальный график имеется. Подошла твоя очередь и идёшь военную медицину крепить. Самая блатная работёнка — при операционной состоять. Чистая работа, можно сказать — стерильная. Ну, когда там всё после операции уберёшь, вымоешь до блеска. Иначе нельзя — для своих же парней делаешь. Такую работу на совесть выполнять надо. Если же операций нет — сиди, музыку в санитарской палатке слушай. Только не громко, раненые и больные в покое нуждаются.
Сегодня вечером я с Филологом дежурю. В пединституте он учился, но вследствие живости характера пришлось ему обучение временно прервать. Ничего, после дембеля наверстает, парень он сильно умный.
Как почти что два интеллигентных человека, всё же в институтах учились, сидим мы и к искусству приобщаемся. На кассетнике стареньком записи слушаем. Общая та машинка, в санитарской она и живет. Можешь приносить свои кассеты и слушать. Мы и слушаем.
Слушаем о том, как часто дом родной солдату снится, как мечтает о чём-то лес, как серая кукушка за рекой отсчитывает тому солдату годы жизни.
Нравится нам с Филологом эта песня. Второй раз мы её за вечер уже проматываем. Не исключено, что и третий раз послушаем, но это — если не будет операций. Привезут кого — там уж не до песен.
Слушаем, а сами как в живую будто видим и примятый стебелек багульника, и опушку из цветов, и рябинку, и кукушку, что солдату отмеряет даты жизни. Кукушка попалась щедрая — восемьдесят, девяносто, сто лет будущей жизни дарит она солдату. Всем бы так прожить, никто не откажется от такого.
А к песне из магнитофона, уже и наши с Филологом голоса тихонечко присоединились. Сами не заметили, как уже на три голоса петь стали. Вернее, мы только немного подпеваем. Как тут не подпеть — про нас эта песня…
Как мы в Афгане по родным рассветам и закатам тоскуем, про сон наш тревожный, как иногда замерзшим и уставшим выполнять боевые задания приходится на последнем издыхании, как не знаем иногда наступит ли для тебя следующее утро.
Правильная песня. Её и через двадцать, и через тридцать лет петь будут… Филолог на клавишу нажал. Кассетник замолк.
— Пойдём, Вов, перекурим. — Филолог мне предлагает.
— Пошли. — соглашаюсь я. Меня тоже, как эту песню прослушаю, часто закурить тянет.
Сидим, курим. На приемный покой поглядываем. Не привезли ли кого? Если что — мы в полной готовности.
— Вот уж скоро год как эта песня появилась, а всё как послушаю — ещё раз хочется… Слова то какие… — говорю Филологу.
— Словам этим, Вов, лет уже много. Немного они нас даже постарше. Юрий Кирсанов за основу взял стихотворение Виктора Кочеткова. В шестьдесят первом ещё опубликованное. Переделал немного, добавил кое-что… — рассеивает он в очередной раз тьму моего невежества. И оригинал читать начинает.
— Поэт-фронтовик писал. — закончив читать стихотворение говорит Филолог.
— Да. — только и остается сказать мне.
Посидели ещё. По второй выкурили. Потом в палатку пошли и ещё раз «Кукушку» послушали.
Филолог наш много знает. Ну, кто на кого учился… Не только Луку Мудищева может по памяти нам прочитать…
Ночь спокойно отдежурить не получилось. Мы уже с Филологом спать думали ложиться, но к приемнику подкатили уазик, а уже буквально через минуту мы с ним под руководством дежурной медсестры раненого на носилках в здание госпиталя тащили.
Досталось братишке не слабо — и грудь, и обе руки у него были все бинтами перемотаны. Причем бинты эти, кровью промокли довольно сильно.
Оказалось, что блокпост, где парнишка этот службу тянул, духи обстреляли. Один из снарядов разорвался рядом с ящиками, где лежали боеприпасы. Ну, они и рванули. Кого из наших сразу наглухо, так сопровождающий раненого лейтенант сказал, а привезенного, что жив остался — они перевязали и сюда. Повезло ему — вертушка быстро прилетела.
