Я чувствовал, что Владимиру Сергеевичу уже не до нас. У него был озабоченный вид, и мне казалось, что между нами и им уже легла какая-то невидимая черта. Он – уже занятой человек, а мы – мы что? Мальчишки! Он уезжает в большой мир поисков и строительства, а мы остаёмся под крылышками своих родителей. Но вот что интересно: если бы раньше, до нашего приезда на Оку, Владимир Сергеевич встретил бы меня на улице и сказал: «А знаешь что? Поедем со мной в тайгу!» – я бы, конечно, ни за что не поехал. Одно слово «тайга» звучало для меня пугающе. Но сегодня я бы махнул рукой на дом, на родителей, на город и своих друзей, но только бы остаться с Владимиром Сергеевичем и поехать с ним в тайгу.
Наш визит в деревню был неудачным. Мы там не застали ни Коляскина, ни Зойки. Коляскин уехал в район, а Зойка отправилась на пляж.
В правлении Владимир Сергеевич оставил записку: «Товарищ председатель! Вода у вас будет хорошего качества, дебита, то есть количества воды, хватит на тысячу лет! А возьмёте вы воду с глубины 70–80 метров. Это удовольствие будет не слишком дорогое. Желаю успеха!»
Мы пошли на Оку.
Владимир Сергеевич то говорил, что времени у него в обрез, а то теперь полетел зачем-то на пляж.
Мне было очень горько, что вот так быстро пронеслась наша золотая привольная жизнь, и мне хотелось помечтать о таком же житье-бытье на будущий год, а он… Он думал о Зойке! Сегодня вечером мы уже будем в Москве, и кто знает, когда нам доведётся опять встретиться? И никто не отпустит нас без Владимира Сергеевича в шалаш.
Когда мы подошли к реке, то увидели, что Зойка сидит на песке, а поодаль, метрах в пятидесяти от неё, резвятся На-Гарики. Нарик пытался сделать стойку на руках, а Гарик хватал его за ноги. Они не замечали нас из-за ивовых кустов.
Владимир Сергеевич замедлил шаг, посмотрел на меня огорчёнными глазами и спросил:
– Ну, будем к ней подходить?
– Конечно будем, – сказал я. – Ведь надо же с ней попрощаться! И этих бы за шкирку потрясти!
– Идём! – решительно сказал Владимир Сергеевич.
Зойка была в синем шерстяном купальном костюме и красной резиновой шапочке.
– О, здравствуйте! – радостно сказала она, вскочив с песка. – А я, Владимир Сергеевич, сейчас к вам заходила в шалаш. И мне Лёшка сказал, что у вас какая-то новость… Давайте купаться!
– А у нас уже времени нет, – сказал я. – Мы прощаться пришли. Мы сегодня уезжаем. Владимир Сергеевич получил телеграмму.
– Как – уезжаете?! – Зойка отступила на шаг, и я увидел, что у неё дрогнули губы.
– Очень просто, – улыбнулся Владимир Сергеевич, – я – в тайгу, а они – домой. Скажите, Зоя, а это мыло ваше?
Зойка подняла с песка кусок туалетного мыла, завёрнутого в газетку:
– Моё! Пожалуйста!
Владимир Сергеевич кивнул мне на мыло: «Разверни!» – а потом подошёл к Нарику и без всякого предупреждения известным приёмом схватил его за руку на излом.
– Ой! – закричал Нарик. – Что вы делаете?
– А мы рассчитываться пришли! За шубу, за мёд! И ты, Гарька, иди сюда.
Но щупленького Гарьку точно ветром сдуло. Он умчался в деревню.
Нарик было попытался вырваться, но Владимир Сергеевич чуть-чуть нажал ему на руку, и тот почувствовал, что сопротивляться бесполезно.
– Ну, гадюка, – подошёл я к Нарику, – ты что тогда надо мной во ржи измывался, а? – И я его схватил двумя пальцами за нос.
– Уйди… – прогнусавил мой враг.
Я хотел Нарьку хлопнуть по щеке, но, взглянув на Зойку, постеснялся.
Владимир Сергеевич завёл Нарьку в воду и приказал мне намылить ему голову. Я думал, что мы этому типу таких шишек-банок надаём, что он век будет помнить. Но Владимир Сергеевич казнил его остроумнее: я, как заботливая мать, намыливал ему голову, а на берегу отчаянно смеялась Зойка.
Потом Владимир Сергеевич со словами: «Теперь смывайся!» – дал пинка Нарьке, и тот бултыхнулся в воду.
– А может, ему ещё добавить? – сказал я.
– Хватит! – сказал Владимир Сергеевич. – Неохота больше руки марать… – И крикнул: – Ну, Зоя, пойдёмте к нам!
На пляже я нашёл то место, где оставил около берега в воде консервную банку с большой замшелой раковиной и налипшей на ней дюжиной ракушек. Чуть о ней не забыл!
Банка была полузанесена песком. И когда я её перевернул, на берег упала большая тяжёлая раковина, а за нею все малюсенькие ракушата. Они уже отвалились от «матери».
Я собрал всё это семейство в горсть и бросил его на середину реки. Пусть живут себе в глубине и на быстром течении!
А в шалаше Лёшка уже собрал два узла нехитрых наших пожитков.
Мы в последний раз разожгли костёр, вскипятили кофе и выпили его по кружке.
И тут, лукаво оглядев нас, Владимир Сергеевич вдруг вынул из кармана две бумажки с каким-то машинописным текстом, напечатанным, видимо, ещё в Москве, и торжественно сказал:
– Товарищи! Митинг по случаю вручения двух трудовых дипломов воспитанникам Кара-Бумбской школы жизни считаю открытым! Маэстро, туш!
И сам же оратор замахал, как дирижёр, руками и заиграл на губах туш. Мы ему дружно подтянули.
