— Неужели не понятно: моя жизнь, моя карьера. — Он попытался пригубить из бутылки, но Софья Георгиевна вырвала ее из его рук.
— Почему ты так решил?
— Это не я решил, это он решил, — чуть не плача, проговорил Ратманов.
— Ты о ком?
Ратманов удивленно взглянул на жену.
— Как о ком! — изумился он. — Об этой твари Алексее, вестимо.
— Он-то причем? Что такого он сделал?
Изумление Ратманова усилилось.
— Ты не понимаешь?
— Нет.
— То, что он разместил в ютюбе, для меня это конец.
— Он и раньше многое чего размещал в ютюбе.
— Да, размещал, но не такое. То была всякая мелюзга. А на этот раз против самого премьер-министра, а он второе лицо в государстве. Следующий будет… — Лицо Ратманова стало очень испуганным.
— Я тут с тобой соглашусь, в этот раз он перегнул палку. Но ты-то причем?
— Неужели не ясно? — уставился он на жену. — Я его брат, мне это ни за что не простят. Мое увольнение вопрос времени. Совсем ничтожного, — добавил он после паузы.
— Это не справедливо.
Ратманов пьяно засмеялся.
— Как будто у нас есть справедливость. Ну, ты, чувиха, и сказанула.
Софья Георгиевна не могла припомнить, чтобы ее хотя бы раз кто-либо обозвал «чувихой». От изумления и возмущения она не представляла, что сказать. Конечно, муж пьяный, но даже в таком состоянии он должен соображать, что нельзя говорить некоторые вещи.
Кажется, Ратманов сообразил, что сморозил что-то не то.
— Прости, Софочка, сам не знаю, чего несу. — Он вдруг вплотную приблизил свой лоб к ее лбу.
— Миша, может не все так плохо, — предположила Софья Георгиевна, растроганная жестом мужа.
— Нет, Софочка, плохо. Я это кожей чувствую. Я бы задушил его вот этими руками, — показал Ратманов на свои руки.
Софья Георгиевна с опасением посмотрела на них.
— Даже, если все так, как говоришь, обещай мне, что не тронешь его. — Подумав, добавила: — Он же тебя сильней, хуже будет только тебе.
— И пусть, мне уже все равно. Зато я с ним поквитаюсь. Даже не представляешь, как я этого хочу.
Софья Георгиевна подумала, что представляет. Он сейчас в таком состоянии, что способен на самые безрассудные поступки. И она не уверенна, что сможет его остановить. Если у кого это и получится, то только у Германа Владимировича. Надо срочно идти за ним.
Герман Владимирович и Софья Георгиевна вошли в комнату. Михаил Ратманов все так же сидел на стуле и раскачивался на нем. Он бросил на них взгляд и отвернулся, словно демонстрируя нежелание общаться с ними.
Герман Владимирович и Софья Георгиевна переглянулись, затем отец направился к сыну. Сел рядом с ним и сразу же ощутил удушающий резкий запах перегара.
— Миша, с чего такой выпивон? — поинтересовался Герман Владимирович.
Михаил Ратманов посмотрел на отца мутным взглядом.
— Отец, зачем ты его родил? — вдруг спросил он.
— Кого?
— Алексея. Было бы хорошо, если бы ты его не рожал. То есть, что я говорю, ты же не женщина, было бы хорошо, если бы ты его не зачал. Теперь правильно. — Михаил Ратманов победоносно посмотрел сначала на отца, затем на жену.
— У тебя от водки помутился разум, — сказал Герман Владимирович.
— От виски, — поправил его сын. — Я пил виски. Софья это подтвердит.
— Разница не большая. А почему ты считаешь, что я напрасно зачал Алексея? А может я напрасно зачал тебя? К тебе такая мысль не приходила в голову?
По взгляду Михаила Ратманова было ясно, что ничего подобного в голову ему не приходило.
— Ты, в самом деле, так думаешь? — спросил он отца.
— Нет. Но нельзя смотреть на весь мир исключительно с собственных позиций, словно он тебе принадлежит. Хотя вы там так и считаете.
— Ты всегда его защищаешь. А что делать мне?
— В первую очередь протрезветь.
— А потом? Ты обвиняешь меня в эгоизме. А Алексей подумал, что будет со мной, когда делал свое расследование? Могу поспорить на что угодно, ему даже мысль такая в голову не приходила.
— Если я тебя правильно понял, ты считаешь, что он свою жизнь обязан выверять по лекалам твоих интересов. А когда его сажали в кутузку, ты что-нибудь предпринял, чтобы ему как-то помочь. А ведь с твоими связями…
— Он сам виноват, — пробормотал Михаил Ратманов.
— Конечно. Тут я с тобой полностью согласен. Он сделал выбор и несет за него ответственность. Ты тоже сделал свой выбор и тоже отвечаешь за него. Как видишь, вы в одинаковом положении.
— Ты, в самом деле, так думаешь? — изумился Михаил.
— Если бы думал иначе, говорил бы по-другому. Послушай, Миша, я понимаю, ситуация очень и сложная, и напряженная. Вы — братья, но вы и враги. И с этим ничего поделать нельзя. Но и враги должны с уважением относиться друг к другу. И не совершать по отношению друг другу подлостей. К сожалению, у нас сплошь ведут себя иначе.
— Отец, о чем ты говоришь. Враги на то и враги, чтобы стараться их уничтожить. Какое к черту уважение!
Герман Владимирович грустно вздохнул. Он сознавал, что до Михаила не доходят его слова, а значит, ему не удастся, пусть не примирить двух своих сыновей, а хотя бы научить их как-то сожительствовать друг с другом, без взаимной, всепоглощающей ненависти. Иначе дело может кончиться более чем печально.
