— Не богохульствуй! — крикнул отец Варлам, размахивая рукой с крестом. — Приложись к нему — и тогда, возможно, Он тебя простит.
— Если бы Он даже простил, я бы не стал просить прощения, — ответил Святослав. — Да, Он никого и не прощает, это давно всем нормальным людям известно. Эта ваша большая ложь, что Он милосердный. А вся жестокость как раз идет от Него.
Лицо священника стало багровым. Он вдруг сделал несколько решительных шагов и остановился буквально в нескольких сантиметрах от режиссера. Мужчины с ненавистью пожирали друг друга глазами. В любое мгновение между ними могла вспыхнуть драка.
— Думаю, мы достаточно обсудили фильм, — раздался обеспокоенный голос Германа Владимировича. — Сейчас самое лучшее в одиночестве обдумать и увиденное и услышанное. Тем более, пищи для размышлений предостаточно.
Слова Германа Владимировича разрядили напряженность. Священник и режиссер почти одновременно устремились к выходу. За ними последовали и остальные.
Святослав и Соланж вошли в свою комнату. И сразу же с порога француженка набросилась на него.
— Как ты мог со мною так поступить?
— И как же я поступил? — пожал плечами Святослав.
— Я бы ни за что не стала сниматься в этом фильме. Я до сегодняшнего вечера не представляла, как ты всех презираешь и ненавидишь.
— Теперь ты знаешь, и что дальше?
Француженка замерла, словно бы натолкнулась на невидимое препятствие. Соланж осознала, что действительно не представляет, что ей делать дальше. Она растерянно посмотрела на Святослава. Той поймал и понял этот взгляд.
— А хочешь, скажу, что тебя больше всего возмутило и одновременно смутило? — ухмыльнулся он.
— Скажи.
— Тебя смутили откровенные сексуальные сцены. Тебе стало неудобно перед зрителями. А больше всего перед одним зрителем.
Какое-то время она молчала.
— Кстати, ты обещал, что в окончательном варианте сцены не будут столь откровенными, — упрекнула Соланж.
— Я так и хотел. Но когда стал просматривать снятый материал, понял, что следует подавать все предельно натурально. — Внезапно Святослав издал смешок. — Ты бы видела, как возбудились мужчины. Даже мой отец, а ему семьдесят пять. Значит, эти сцены хорошо получились.
— Ты не имел права делать то, на что мы не договаривались, — возбужденно произнесла француженка.
— Важны не договоренности, а результат, а он налицо. Ты можешь гордиться своим участием в фильме. Не удивлюсь, если на следующем фестивале отхватишь приз за лучшую женскую роль.
— К черту приз! Я не хочу, чтобы мною манипулировали, чтобы делали все, что угодно, и при этом не считались с моим мнением. Ты поступил подло, Святослав!
— Да, успокойся же ты, наконец, Соланж. — Святослав развалился в кресле и закурил. — Если даже Алексей увидел твою грудь, ей богу ничего от этого в мире не изменилось, он все такой же.
— Там не только моя грудь, — возразила француженка.
— Не только, — согласился Святослав. — Но чего ты бесишься, ты никогда не была пуританкой. — Он вдруг засмеялся.
— Что тебя рассмешило?
— Я подумал, с каким чувством смотрел эти сцены наш святоша. Представляю, что делалось в его душе, а, возможно, не только в ней. Как думаешь, он возжелал тебя?
— Тебя только это волнует? — спросила француженка.
— Меня это не волнует, мне это любопытною. Зря я не посмотрел в те минуты на его штаны. Хотя все равно ничего бы не увидел, они же под рясой. А жаль.
— Мне иногда кажется, что ты сумасшедший.
— Я единственно нормальный из всех собравшихся тут. И не только тут, — усмехнулся Святослав. — Я вижу мир таким, какой он есть. А вы все смотрите на него через розовые очки. Особенно это характерно для тебя и Алексея. У вас одинаково нелепый взгляд. С братом говорить без толку, да и желания особого нет. А вот тебе хочу сказать: очнись, посмотри на все реально. Эта пандемия все поставила на свои места. Люди против нее бессильны, они трусливо забились по своим норам. Алексей с Михаилом еще недавно были непримиримыми врагами, готовыми убить друг друга. А сегодня живут под одной крышей вполне по-дружески. А все потому, что жизнь важней всего. Плевать на собственные идеалы, когда появляется задача, — спасти свою шкуру. Вот тебе и момент истины. И разве не об этом мой фильм?
— Ты не прав, между ними царит непримиримость.
— Это всего лишь видимость, не могут же они взять и моментально капитулировать. Вот и продолжают играть в ту же игру. Сначала меня это забавляло, а теперь и смотреть не хочется — уж больно все тривиально. Ты не находишь, любимая?
— Ты все врешь! — выкрикнула француженка. — Все не так. Они были врагами, ими же и остались.
— Тебе так хочется, боишься, что образ борца за свободу потускнеет в твоих глазах. Но это рано или поздно неизбежно.
— Ничего я не боюсь.
— Еще как боишься, я же вижу. Даже руки трясутся.
Соланж вытянула вперед руки и обнаружила, что они, в самом деле, трясутся.
— Я же говорил, — громко расхохотался Святослав. — Все боятся правды.
— Я не боюсь.
— Тогда пойди и выясни ее. Что может быть проще.
— Так и сделаю, спасибо за полезную мысль. — Соланж выбежала из комнаты.
