– Ты укусила учителя?!
Она вздохнула.
– Однажды мы – мама, папа и я – поехали покупать мне одежду для школы. Мне было четырнадцать, я только перешла в старшие классы. Я заснула на заднем сиденье, а когда проснулась, то почувствовала, что меня как будто кто-то трясет. Потом меня перевернуло вверх ногами и прижало к мостовой. Повсюду стекло и кровь. Папу выбросило из машины, и он умер на месте. Его лицо… стало похоже на резиновую маску. Совершенно… пустое. Мама кричала от боли – ей придавило ноги. Я, в общем, не пострадала, только ноги онемели, а рука оказалась под дверью. Я лежала и просила маму успокоиться, повторяла, что скоро нам помогут. Мы пробыли там целую вечность. И я ведь слышала, как мимо проезжают автомобили, и думала: «Почему же они не останавливаются?..»
Эми замолчала и отвернулась к окну.
– Меня вытащили, и я увидела, что моя кисть превратилась в гамбургер. Из нее торчали сухожилия и все прочее – отвратительное зрелище. Она едва держалась – типа, висела на тоненькой полоске кожи и раскачивалась взад-вперед. Мама умерла в больнице. Джим, конечно, не пострадал, ведь он остался дома. Он чуть с ума не сошел, словно это все его вина. Кисть прооперировали, пришили обратно. Потом мне сделали операцию на спине – в том месте, где треснул позвонок. Вот сюда… – Эми завела руку за спину и указала на точку между лопаток. – …вставили металлический штырь, и я стала на полдюйма выше. Странно, правда? Было очень больно, поэтому врачи время от времени укладывали меня в растягивающее устройство – чтобы, типа, растянуть, уменьшить давление на позвоночник. А с рукой возникли большие проблемы. Несколько лет все было ничего, но потом, в старших классах, два пальца утратили чувствительность…
Эми сделала жуткий жест – подняла обрубок руки и показала на то место, где когда-то были безымянный палец и мизинец.
– Тогда мне сделали еще одну операцию. А потом еще одну. Боль была просто невероятная. Каждые четыре часа я пила болеутоляющее – и от него меня все время тошнило. Врачи снизили дозу, однако ее не хватало, и последние два часа я считала минуты до новой таблетки. Мне приходилось выбирать между болью и тошнотой.
Антидепрессанты. При одной мысли о том, что у этой девочки была депрессия, захотелось зашвырнуть эту планету на Солнце. Ну, то есть, захотелось сильнее, чем обычно.
– И я укусила учителя. Мои пальцы – почти все – снова онемели, и я ничего не могла ими удержать. Я все роняла. Меня отправили к дяде Биллу и тете Бетти, а они в тот момент разводились, я им только мешала. Однажды я уронила крошечную стеклянную статуэтку, и дядя Билл совсем взбесился. Ну да, он не виноват в том, что со мной произошло, но я-то что могла поделать? В общем, он на меня наорал, а врачи сказали, что нервная ткань отмирает, и поэтому у нас остался последний шанс на то, чтобы рука заработала.
Эми посмотрела вниз и сняла что-то с носка.
– Меня прооперировали. Я очнулась в палате, еще не в себе. Мне приснилось, что руку отрезали; просыпаюсь – так оно и есть. Руки нет, вместо нее – белые простыни. Так странно. Я плакала, плакала и плакала. Ревела. Часами. Они знали, Дэвид, знали, что руку придется отрезать, и ничего мне не сказали. И вот я лежу в палате, и мне вдруг становится ясно, что отныне я всегда буду отличаться от остальных. Понимаешь?
Я что-то промычал.
– Так будет всегда – что бы я ни делала, что бы ни говорила, куда бы ни пошла, я навсегда останусь «той девочкой, у которой нет руки». А самое худшее – когда знакомишься с людьми, и они не сразу замечают руку, не видят ее. А ты сидишь, разговариваешь с ними и ждешь, пытаешься угадать, когда же это произойдет. Люди меняются в лице, когда видят ее – словно им за меня стыдно.
Эми умолкла.
– Этот мир – отстой, – сказал я.
– Я ушла, переехала к Джиму. Знаешь, я все еще ощущаю свою руку. Правду говорят про фантомные ощущения в отрезанной конечности.
– А она, что, чешется?
– Нет, но я чувствую, что кулак сжат, и не могу его разжать. Странно, да? – Эми выставила перед собой здоровую руку и сжала кулак. – Вот. Чувствую, как ногти впиваются в ладонь – на руке, которой нет. Наверное, это все в голове, как-то связано с нервами. Если я очень стараюсь, то могу немного расслабить пальцы, но минуту спустя они снова сжимаются. И легкая боль – в паре дюймов от места, где кисть отрезали, – постоянно легкая боль. Я каждое утро просыпаюсь с ней.
Я подумал, не рассказать ли ей трагическую историю о том, как пролил на промежность расплавленный воск, но решил, что на Эми рассказ не произведет впечатления. Девушка скрестила руки и потерла ими друг о друга, борясь с холодом. Я обнял ее, чтобы согреть. Пушка лежала на полу.
– Знаешь, когда я впервые тебя увидел – там, в доме, – то ничего не мог понять. Я не знал, что стало с твоей рукой…
– Ну, когда я училась в школе, рука еще была на месте…
– …а Джон знал.
– Ну да. Он порой к нам заходил.
– Давай я расскажу тебе все, что нужно знать о Джоне. Он никогда не называл тебя «девочкой, у которой нет руки»…
5:36.
