Да собственно и улиц-то здесь не было. Куда ни посмотри, взгляд уже через десяток метров упирался в преграду. Контейнеры наподобие тех, из которых состояли жилые дома в жилой зоне, только чудовищно старые и грязные, палатки, огромные, как шатры, тут и там перегораживали проезжую часть, заваленную мусором. Освещение здесь было такое скудное, что взгляд подстроился не сразу, а виртуальной рекламы тут не было совсем. Мы катили по безжизненной на первый взгляд улице, я не сразу начал различать в тени тентов спящих морфов, закутавшихся в кучи тряпья и сами на них похожие. Поймав мой взгляд, Войцех сказал:
– Вот так и живем, да. Нам уже не первый год обещают новые площади, но, понимаешь, то одно, то другое. А на рабочих станциях жить нам тоже запрещают: техника безопасности не велит. Ты не смотри, что пусто, тут тоже все на смене сейчас. Час назад мы бы тут не протолкнулись.
Карт выкатился на просторную по сравнению с теснотой вокруг площадь. Здесь было относительно чисто, мусор просто растаскивали под стены вокруг и там оставляли. На освобожденных местах я увидел расстеленные прямо на грязном покрытии тряпки, остатки пластиковых тентов, на которых были валом раскидано что-то, при беглом взгляде напоминавшее хлам. Это был местный вариант блошиных рынков, все еще кое-где встречающихся на Земле, в основном, в Африке. Сходство усиливалось видом самих продающих: худые, изможденные, замотанные в рванину. Войцех кивнул в их сторону:
– А вот представители мелкого бизнеса. Даже крошечного.
– Здесь совсем все плохо? Я думал, контракт покрывает минимальные жизненные потребности.
– Покрывает, – Войцех кивнул. – Минимальные. И если ты здоров и можешь работать. – Он отпустил педаль, карт замедлился, сейчас мы проползали мимо ряда торговцев, те провожали нас пустыми безразличными взглядами. – Если контракт прерывается раньше срока, работник лишается накопительной части, только голый оклад. Тебе платят только по факту работы. Заболел? Нет денег.
Мы остановились совсем. Я выбрался из карта, присел на корточки, разглядывая хлам. Клапаны от дыхательных систем, водоконцентраторы, поглотители углекислоты, у половины которых индикаторы использования горели опасным желтым, уплотнители… это только то, что получилось опознать. Части скафандров, выдранные из поврежденных или уничтоженных собратьев, чтобы послужить еще. Я поймал взгляд морфа, водянистый, словно направленный сквозь меня.
– Откуда это? – спросил я у продавца. Тот не ответил, даже не двинулся. – Сколько?
Наугад вытащив из кучи какую-то металлическую емкость с зеленой шкалой на боку, я показал ее морфу. Тот наконец обратил на меня внимание, ответил тихо безразличным тоном:
– Двадцать…
– Даю сто, если расскажешь, откуда это!
– Мог бы и меня спросить, – вмешался Войцех. – Давай, не тормози, забирай свой хлам и поехали!
Тон его мне не понравился. Обернувшись через плечо, я увидел, как со всех сторон из переулков появляются местные. Измученные темные лица, плохая грязная одежда, у некоторых металлические трубы в руках. Поймав едва заметную пиктограмму платежной системы, я перевел сотню и поспешно забрался в карт, бросив покупку в грузовую корзину. Провожаемые недобрыми взглядами, мы покатили дальше.
Пропахший грязью и нищетой отсек оказался очень большим, под него отвели несколько складов, между которыми разобрали стены. Мы проехали его насквозь, маневрируя между палатками и контейнерами и везде встречая откровенную враждебность. Миновали еще один шлюз, на этот раз совсем старый, поставленный скорее для отвода глаз, чем для реальной безопасности. За ним открылась развязка, Войцех перестроился на линию, круто забирающую на самый верхний ярус, виртуальный указатель и метка на карте сообщили, что именно там находятся ремонтные мастерские.
Карт взлетел по закрученному спиралью пандусу, подвывая и скрипя покрышками. Мимо то и дело проносились толстые створки ворот, плотно запертые, полуоткрытые, вовсе распахнутые, за ними кипела работа, мелькали огни сварки, сыпались потоки искр, в дыму мелькали искаженные нечеловеческие фигуры. Я кивнул сам себе: нормы тут не появляются никогда, слишком опасно и грязно. За грохотом, визгом разрезаемого металла голоса и звуки терялись полностью, в какой-то момент я перестал слышать даже собственные мысли.
Наконец, мы оказались на самом верху, карт остановился, я встал, борясь с собственным организмом. Вестибулярный аппарат пытался убедить, что мы все еще круто забираем вверх. Войцех соскочил с водительского места, бодрый и подвижный, махнул мне рукой:
– Нам сюда, тут главный офис у ремонтников.
