Смолоду не жаловал он трактиры да шумные сборища, а как схоронил жену, так и вовсе перестал бывать на людях. Общение с ними стало ему в тягость, их пустопорожние разговоры раздражали его. Когда после работы выдавался свободный вечер, он садился на завалинку, наблюдая за происходящим в небе и внизу на земле, следя за движением собственной мысли. Его изумляли не только превращения в природе, но и таинство человеческого разума.
— Что за прекрасная штука, этот мозг! — говаривал он дочери. — Занимает так мало места, а вмещает в себя целый мир. О чем ни подумаешь — все как бы видишь воочию: и то, что есть, и то, что было. А какой он находчивый и сноровистый, — все стихии ему подвластны! Слыхал я, есть люди, что плавают по воздуху на лодке, как по воде, а другие железного коня себе сделали. Разведут в нем огонь, впрягут в повозку, к ней еще полсотни повозок прицепят — и катят по белу свету, куда душа пожелает. В час верст двадцать отмахать могут! Да, поистине бог дал человеку большую власть.
Зимой, в холода, когда нельзя было сидеть перед домом, каменолом доставал с полавочника в горнице книгу (у него их была уйма, сложенных до самого потолка) и читал из нее дочери до поздней ночи.
— Отец, вам пора спать, — напоминала ему Доротка, у нее уже совсем слипались глаза, а завтра вставать чуть свет. — В ваши годы нельзя полуночничать, я и то клюю носом.
— Коли хочешь спать — ложись, а меня оставь, — возражал ей отец, — днем дух цепенеет за работой и ожидает вечера, дабы вкусить свою пищу. Ему любо поразмыслить о разных диковинах, о том, что всему сущему на небе и на земле дано свое поименование, свое время и своя мера. Это его взбодрит, а вместе с ним воспрянет и тело, в коем он обитает. Дух — господин, тело — его слуга. Бес же, сидящий в нас, норовит все повернуть по-другому, чтоб мы ублажали тело, а не душу. Но от меня он этого не дождется, да и от тебя, бог даст, тоже.
И каменолом от души смеялся над бесом, извечным врагом рода человеческого, и начинал рассказывать дочери, как тот подстраивал ему разные ловушки, а он неизменно брал над ним верх, обводил вокруг пальца.
Сонливость Доротки как рукой снимало; бывало, она чуть зардеется, выслушав это мягкое отеческое наставление, и в который раз даст зарок не срамиться больше перед отцом.
Однажды за домом у родника поселился водяной, рассказывал каменолом, и докучал ему, как только мог. То кружил возле дома в обличье старой бабы, то в виде отвратительного карлика с зелеными волосами строил ему рожи в окошко, то вешал на забор сушиться красный сюртучок, с которого капала вода; однако стоило броситься к ограде, чтобы сорвать сюртучок, как тот исчезал.
Наконец каменолому все это надоело. Он отправился в Житаву, купил там белую луковицу, каких в их местности не выращивают, и закопал ее у порога. Разлюбезный водяной быстренько убрался, потому что белого лука он не выносит. При этом он рыдал так, что сердце надрывалось.
Спустя некоторое время в доме расплодились мыши. Теперь уж каменолом долго не раздумывал. Он тут же воткнул в кровлю рог белого козла, заколотого в день святого Якуба, и мышам пришлось несолоно хлебавши улепетывать вслед за водяным.
Немного погодя у козы молоко пропало. Каменолом сбрызнул ее водой, собравшейся после первой грозы в желобе и слитой в новую кринку, и все как рукой сняло. Короче, никакие козни этого исчадия не могли каменолома обескуражить.
А в общем-то каменолом относился к духам весьма почтительно. Когда они ему не докучали, он воздавал им должное, утверждая, что они боятся людей не меньше, чем люди их. К людям они, бедняжки, тянутся в надежде, что кто-нибудь снимет с них заклятие. Но люди по большей части пугаются, спешат отчураться, а то бывает, и ноги кто-нибудь протянет с перепугу, и духи снова обречены долгие годы блуждать с мечтой о спасителе. Из этого следует, что сочувствие каменолома духам проистекало из сострадания к ним.
Если ночью каменолом сталкивался с чем-то диковинным, он никогда не прибегал к заклинаниям, как это делают люди жестокие, и никогда не пугался, как люди трусливые, а невозмутимо обращался к загадочному существу с такими словами:
Если ему преграждал дорогу злой дух, каменолом был теперь для него неуязвим; если добрый — дух мог изложить свою просьбу, а коли просить было не о чем, ему дозволялось продолжать свой путь.
Каменолом ни за чем бы не постоял, представься ему случай оказать услугу одному из таких жаждущих высвобождения духов. Он пошел бы на все и ничего бы не убоялся.
Он всегда негодовал, вспоминая, как струсил один крестьянин, которого девинский дух избрал себе в высвободители.
