— Почему бы вам не дать совета, которого от вас ждут люди, — говаривали ему частенько, — какая вам печаль, чем это для людей кончится? Всяк Еремей про себя разумей. Подумайте о старости! Что с вами будет, когда у вас не станет сил? Дряхлый нищий — и только.
Каменолом всегда спокойно выслушивал доброхотов.
— Может, я и стану нищим, — отвечал он обычно на такие слова, а все-таки положение свое никогда не променяю ни на что другое. Справедливость дороже, и ежели она останется при мне, будет у меня то, чего не имеют тысячи людей, и я с легким сердцем пойду по миру с сумой.
Это не было пустым бахвальством. Как бы он ни поступал в жизни, правда всегда была на его стороне. Прежде чем принять какое-либо решение, каменолом всякий раз советовался со своей совестью. И строго следил, чтобы даже в помыслах его не было ничего дурного, ибо, говорил он, дурной помысел — зародыш греха.
— Сперва помысел, затем соблазн, потачка, ну а там и согрешение, — предостерегал он дочь. — К чему склонишь сердце, то и получишь. Никогда не забывай, что бес подстерегает нас на каждом шагу, так и норовя застать врасплох.
Порой, говоря о бесе, каменолом устремлял взгляд на усадьбу в долине, где жила Розковцова, как бы давая понять, что и она из того же бесовского племени, но вслух он этого не высказал ни разу. Он никогда ни словом не перемолвился с Розковцовой и обходил ее усадьбу стороной. Когда та хоронила сына, вся деревня собралась на похороны, не было только каменолома, хотя он каждого провожал в последний путь, почитая это своим священным долгом.
Его отсутствие всем бросилось в глаза, и люди вытащили на свет божий старые сплетни о каменоломе и Розковцовой.
Когда-то и они были молоды. Розковцова была хороша собой, он тоже. Что ж удивительного, что они приглянулись друг другу? Но Розковцова обошлась с каменоломом нечестно. Богачка, она и замуж хотела выйти за богатого, с бедным же парнем заигрывала потехи ради. Каменолом в конце концов понял это и бросил ее, но долго глаза его не глядели ни на одну девушку — уж очень он любил Розковцову.
Вскоре она вышла за богатого, как ей того и хотелось, но не могла простить каменолому, что тот отвернулся от нее.
А тут началась война с французом. Деревня на несколько недель будто вымерла, мужчины прятались по лесам, чтоб избежать солдатчины, одни только бабы в домах оставались. А когда приезжали вербовщики, уходили и они вслед за мужьями. Каждый заботился только о себе, односельчане даже между собой перестали разговаривать — боялись проговориться, ведь в каждой семье хотя бы один да находился в бегах. Тогда-то, говорят, Розковцова и отомстила каменолому, только никто не знал, каким образом она это сделала. Она себя не выдавала, а каменолом жаловаться не стал. Он был слишком удручен. У него тогда как раз жена умерла из-за жестокого обращения с ней в тюрьме, умерла, оставив у него на руках Доротку, которой едва исполнился месяц. Началось же все с того, что каменолома намеревались завербовать, и он скрывался, как и остальные. В отместку схватили его жену и бросили в кутузку.
Каким образом жена каменолома вышла оттуда, почему его самого не взяли, когда он больше уже не скрывался, от какой болезни скончалась бедняжка — об этом никто никогда не узнал. Люди, правда, пытались выведать, но при малейшем упоминании о несчастье у каменолома на лбу вздувалась жила и сжимались кулаки. Так вся эта история и позабылась. Даже самые языкастые и самые любопытные бабы в деревне знали о распре между каменоломом и Розковцовой не больше, чем написано в этих строках.
— Уж не сон ли тебе дурной привиделся, о чем ты все думаешь? — обратился отец к дочери в каменоломне. Он уже дважды заговаривал с ней, но дочь будто не слышала.
Не ответила она и на этот раз, хотя не слышать его не могла, так как отец похлопал ее по плечу. Только когда он повторил свой вопрос, она, помедлив, отозвалась, что дурного сна у нее не было, но тут же, еще нерешительнее, добавила:
— Сегодня утром я первый раз этой весной увидела трясогузку. На пашне видала…
Услышанное и каменолома повергло в столь же глубокое раздумье, так что и его пришлось бы спрашивать об одном и том же трижды, а он оставался бы глух, как перед тем его дочь.
— Кто знает, сколько ты их уже перевидала за эту весну, да только внимания не обращала, — произнес он наконец после долгого молчания.
— И то правда, — поспешно подхватила Доротка, хотя отлично знала, что не видела ни одной. Она досадовала на себя, что проговорилась отцу насчет трясогузки. По его лицу она поняла, как он огорчился и встревожился.
