И каменолом, осыпав своего врага проклятиями, исторгнувшимися из глубины его скорбящего сердца, перестал возражать дочери. Ни единым словом не отозвался он больше, пока она, ободренная его молчанием, чистосердечно и трогательно описывала свои чувства, начиная с того момента, как повстречалась на Плани с незнакомцем, подручным мельника. Говорила, какой болью отзывалась в ней ненависть отца к Вилику, уверяла в его бескорыстии, великодушии, жалела, что на его долю выпало быть сыном такой бесчестной матери. И снова разрыдалась, представив себе его скорбь и отчаяние. Под конец она робко заикнулась о надеждах Вилика, прибавив, что и матушка на небесах, конечно, простила ему содеянное его матерью.
Каменолом точно не слышал и не видел дочь. Он погрузился в глубокое раздумье, губы его были плотно сжаты, ничто в лице, кроме бледности, не выдавало волнения.
Наконец Доротка умолкла. Отец встал и принялся наводить порядок в светелке, расставляя все по своим местам, словно собирался в путь. Он перенес с чердака запасы зерна, выложил на стол весь имевшийся в доме хлеб, стал просматривать книги, вырывая то лист, а то и больше, и тщательно их сжигал, следя за тем, чтобы даже малейшие клочки обратились в пепел. Затем вышел во двор, и Доротка с бьющимся сердцем услыхала, как он выпустил из хлева козу, голубей из голубятни и запер дверцы, чтобы никому не было возврата.
Доротка, стоявшая на коленях в надежде, что отец смягчится, вскочила на ноги и, как безумная, заметалась по комнате. Казалось, она вот-вот выскочит в окно и бросится бежать без оглядки. Но в следующее мгновение она уже овладела собой. Она отвернулась от окна, в которое все еще струился аромат гвоздик, — только сегодня утром сплела она себе из них венок! — смотрел, улыбаясь, месяц, и стала спокойно ждать возвращения отца. Он вошел и кивком головы приказал дочери следовать за собой. Доротка повиновалась. Он привел ее в сад, опустился на колени у родника, омыл водой лицо. Дочь сделала то же. Затем они возвратились в дом. Отец начал одеваться, но вместо будничной куртки надел воскресный пиджак, вместо шапки — шляпу, украшенную множеством святых образков.
Доротка оправила на себе материно праздничное платье, которое все еще было на ней.
Отец снял со стены над постелью небольшое мозаичное распятие и, порывисто и сокрушенно приложившись к нему, подал его дочери. Это распятие держала в руках его умирающая жена.
Порывисто и сокрушенно, как и отец, Доротка поцеловала крест и заложила его себе за корсаж. Ни о чем не спрашивая и не сопротивляясь, она позволила трижды окропить себя святой водой из чаши. Он был ее отцом и имел право распоряжаться ее судьбой. Как он решит, пусть так и будет.
Доротка хотела до последней минуты оставаться послушной дочерью, как обещала.
Каменолом снял с печи корзину с инструментом для дробления камня и на этот раз положил в нее больше динамита, а шнур взял совсем маленький, гораздо меньше, чем обычно.
Все это он также окропил святой водой, как кропят гроб, прежде чем опустить в могилу.
Взглядом он приказал дочери сделать то же. Но она не покропила ни зубила, ни динамита.
Отец словно не заметил этого. Он перешагнул через порог правой ногой и направился к каменоломне по узкой, грозящей обвалом тропе, вьющейся по краю отвесной скалы.
Шаг его был тверд, голова гордо вскинута, торжественным голосом он читал псалмы Давида.
— «…Нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к тетиве, чтобы во тьме стрелять в праведных сердцем.
Когда разрушены основания, что сделает праведник?
Господь во святом храме своем, господь — престол его на небесах, очи его зрят, вежды его испытывают сынов человеческих.
Господь испытывает праведного, а нечестивого и любящего насилие ненавидит душа его.
Дождем прольет он на нечестивых горящие угли, огонь и серу, и палящий ветер — их доля из чаши.
Ибо господь праведен, любит правду, лице его видит праведника».
Этот суровый голос, грозно разносящийся в безлюдии гор по молчаливым лесам, над которыми тускло забрезжил рассвет, пронзил Доротку, как трубный глас последнего суда. Колени у нее задрожали; шатаясь, она слепо двигалась за отцом, не различая ничего вокруг.
Над горами уже занималось утро, но в долине еще клубилась мгла. Казалось, внизу зияет бездонная пропасть. Обычно ноги Доротки уверенно ступали по обрывистым тропам, она никогда не замечала опасной крутизны, но сегодня у нее кружилась голова. Не знавшей страха горянке приходилось цепляться за кусты. У Доротки было такое чувство, будто земля расступалась, едва она прикасалась к ней.
— Я боюсь сорваться, — прошептала она еле слышно.
Но чуткое ухо каменолома уловило ее жалобу.
— Да не убоится нога твоя скользкой стези, не опасен путь над пропастью для того, чья душа не блуждает в потемках, — произнес он внушительно, неуклонно продвигаясь по мокрой от ночной росы дороге.
Доротка собрала все свое мужество, но, едва сделав вслед за отцом несколько шагов, вновь остановилась, с ужасом глядя в глубокую пропасть.
