Резкий ветер, провозвестник нового дня, всколыхнул озеро тумана, застилавшего всю долину, разметал его и погнал белые клочки к вершинам навстречу ранним путникам. От страха девушке почудилось, будто это огромная белая женщина в длинном развевающемся саване распростерла свои костлявые руки.
— Отец, отец, — закричала она, — остановитесь! Разве вы не видите, что впереди нас ждет смерть?!
Но каменолом не дал сбить себя с толку.
— Это всего-навсего утренний туман. Ты сотни раз наблюдала его игру; так отчего же вдруг стала боязлива? Но будь это даже сама смерть, ожидающая нас впереди, следует ли ее пугаться? Легче тому, кого ожидает она, чем тому, кто идет навстречу греху.
И вновь приободрилась Доротка и снова остановилась.
— Взгляните, отец, не оставляйте меня! В этом роднике кто-то омыл окровавленные убийством руки.
— Да пойдем же, это заря отражается в воде. Но горе, горе тому, кто заводит речи с убийцами и потомками их!
— Отец, не спешите так, у нас еще есть время, работа нас не ждет. Остерегитесь, там вдали что-то темнеет, как огромная могила…
— Это вход в каменоломню, это он чернеется в утренних сумерках. Лучше уж, дочь, пребывать в могильной тьме, чем на божьем свете, покрытой позором.
— Постойте же, отец! Разве вы не слышите внизу, в деревне, похоронный звон?
— Идем, дитя мое, не медли понапрасну! Это не похоронный звон, это уже выгоняют стада в горы. И да будет каждый готов к отходу! Нам ведомо, когда мы пришли в этот мир, но неведомо, когда пробьет наш час.
Каменолом остановился, они были уже у входа в пещеру. Старик обвел окрестности пристальным взглядом.
Внизу, в долине, как бы рождался из тумана мир. Все вдруг начало проступать из тьмы, обретая краски и сущность, — вот деревушка, вот лес, дальше город, а там, на горизонте, горы, над которыми небо заполыхало пламенем.
Каменолом снял шляпу, и сердце у него дрогнуло. Во всем, что он видел вокруг, чудилось ему знамение.
— Помолись, дочь моя, перед тем, как войти в каменоломню, — сказал он, — человек предполагает, а бог располагает. Нам не дано знать, выйдем ли мы оттуда так же, как войдем. Ненароком соскользнет стремянка или шнур догорит прежде, чем успеешь выбежать. По дороге сюда у тебя были дурные видения — может, это предзнаменование? А потому возблагодари бога за жизнь, моли простить тебе вину твою и поручи ему свою душу.
Доротка тоже смотрела вокруг, долго смотрела… Потом ее глаза остановились на отце. Теперь в ее взгляде не было ни смятения, ни ужаса, ни мольбы; он был строг и тверд.
— Вы хорошо делаете, отец, что побуждаете меня к набожности. Не легок путь из одной жизни в другую, и не легок ожидающий нас там суд. А посему да испытает каждый сердце свое и душу, не таит ли он там какого греха, принимая его за крупицу золота, искрящуюся и слепящую гордые очи. Да, я помолюсь, ибо никто не знает, когда пробьет его последний час. А потому и вы помолитесь со мной, отец! И да будет первым среди всех земных грехов названа гордыня, которая всего противнее богу. Ненависть и упрямство — ее родные сестры. Горе, горе тому, чью душу они избрали своим прибежищем. Молитесь, отец, со мной, молитесь…
Кровь бросилась в лицо каменолому. Вновь дочь вершила над ним суд и поучала его. Он хотел было дать ей решительный отпор, но разум, в другое время столь находчивый, не подсказывал ему ничего. Поведение дочери ставило старика в тупик.
— Она одурманена злыми чарами, — прошептал он, как бы извиняясь перед самим собой за свою растерянность и слабость, — она уже не отличает черного от белого. Слова ее лишены смысла, она не поколеблет меня.
Между тем Доротка опустилась на колени и, сложив руки, принялась молиться, — глаза ее были устремлены на утренний багрянец, который, словно море любви, разливался над краем алыми потоками.
— «…Сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего.
А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.
Да будете сынами отца вашего небесного, ибо он повелевает солнцу своему над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не так же ли поступают и язычники?
И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? И язычники поступают так же.
Итак, будьте совершенны, как совершенен отец ваш небесный…»
Каменолом начал было вторить словам дочери, но внезапно умолк. Язык не повиновался ему. Слушая, как слова примирения слетают с дочерних уст, он то бледнел, то краснел, и его лицо, казавшееся до сих пор словно высеченным из камня, преображалось с каждой фразой, произносимой Дороткой.
Голос ее стал ясен, и лицо тоже преобразилось. На нем не осталось и следа былого страха и растерянности, в нем отражалось лишь возвышенное успокоение сердца, невинного и вверившегося своей судьбе.
Девушка обернулась к отцу, и тому показалось, будто глазами дочери на него смотрит сама невинность.
