Товариществу теперь стали охотнее предоставлять кредиты. Люди сами приходили к Антошу, предлагали ему деньги и были рады, если он принимал их под самый умеренный процент. Каждый был убежден, что так деньги будут помещены надежнее всего. Заметно стали меняться и работники, которых в большом количестве держало товарищество. Раньше это был сброд, оборванцы, пользовавшиеся дурной славой, опустившиеся, редко когда трезвые. Кто не имел к ним прямого дела, предпочитал лишний раз с ними не сталкиваться. Трактирщики радовались, как только за ними закрывалась дверь, хотя выручка с их появлением сильно возрастала. Антош присматривался к работникам с особым вниманием. В поездках за лошадьми он усаживал их в трактирах рядом с собой, не позволял наливать себе чаще, чем им, всегда ел то же, что они, не допускал, чтобы они, по своему обыкновению, забирались в какой-нибудь дальний угол играть в карты, заводил с ними разговор и нередко спрашивал у них совета. Чаще же расспрашивал их о домашних делах и сам давал им советы. Он так умел занять их интересной беседой, что они и не вспоминали о картах. Другие посетители трактира с напряженным вниманием прислушивались к его словам. Во многих селах он настолько близко сошелся с местными жителями, что трактирщики посылали за ним, едва заметив издалека его бричку. Люди оставляли все дела и спешили в трактир, чтобы поговорить с бывалым человеком. Работники, видя, что тот, кого все почитали главой товарищества, в отличие от своих предшественников, не ищет удовольствия в еде и питье, по его примеру стали воздержанней и скромней. А поскольку запросов у них теперь было меньше, отпала надобность тайком сплавлять на сторону овес и солому. Все время слыша от Антоша одни только серьезные речи, они постепенно утратили вкус к привычным для них грубым и сальным разговорам. А став разумнее, лучше и добросовестней выполняли свои обязанности. Вскоре Антош обнаружил, что они совсем изменились, и очень этому порадовался. Каждым своим поступком, каждым словом он стремился бросать в благодатную почву семя добра. Иных радостей для него теперь не существовало.
Но тщетно старался Антош заглушить гложущую сердце боль. Его не утешала даже мысль о том, что будущее его сыновей покоится теперь не только на материнском наследстве, но и на капитале, который нажит им самим. Он понимал, что скоро станет состоятельным человеком. В минуты уединения он погружался в лабиринт самых мрачных воспоминаний. Сны у него были беспокойные, грустные и всегда о былом. Он вспоминал свой дом, старую мать, сыновей, которых называл не иначе, как несчастными сиротками. Оставляя их жене, он приносил ей в благодарность за давнее прошлое самую большую жертву, на какую был способен, он не мог смотреть на чужих детей — всякий раз с трудом сдерживал слезы. Иногда им овладевала такая тревога за судьбу мальчиков, что он предпочел бы все бросить, поспешить к ним и отдаться на милость старостихи. Он оставил их матери, чтобы она не так остро чувствовала свое одиночество, но теперь это казалось ему не великодушием, а вопиющим легкомыслием. Мог ли он ожидать, что эта женщина, все приносящая в жертву своей страсти, научит их добру? Не постарается ли она настолько унизить его в глазах сыновей, что потом, когда они подрастут, он целиком утратит на них влияние? Не следовало ли ему снести все, только бы остаться рядом с ними?
Антошу приходилось многократно напоминать себе о событиях, предшествовавших уходу из дому и утвердивших его в намерении никогда туда не возвращаться. Он мог вновь с чистой совестью сказать себе: я обязан был удалиться и своим присутствием не давать повода для постоянных дрязг.
Однако в отношении мальчиков к себе он до сих пор не замечал дурного влияния старостихи. Когда на короткое время он приезжал в родные горы, сыновья казались ему не только более ласковыми, но и более воспитанными, чем прежде. Видно было, что кто-то с неподдельной любовью о них заботится. В их речи не было грубых выражений, они очень любили друг друга, охотно ходили в школу и учились весьма успешно. Значит, старостиха теперь не пренебрегала воспитанием детей, не обижала из одного лишь желания насолить ему. Все-таки она оказалась лучше, чем он предполагал, и он горячо благодарил за это бога. Иногда ему хотелось подробно расспросить сыновей о матери, о том, как она их воспитывает, но если он заводил об этом речь, мальчики почему-то смущались. Он решил, что мать запрещает детям рассказывать о ней, и, не желая побуждать их к непослушанию и нарушению запрета, старался не расспрашивать о том, чего они сами не решались сказать.
