Ерем вдруг посмотрел в сторону дома Нерсеса и вспомнил недавнюю свою мысль: дочь Нерсеса Назик будет послушной, покорной, достойной невесткой. Да и собой хороша. Все на месте. А работящая! Попробуй такую вторую сыщи. Ежели она для Бовтуна так старается, то как для дома стараться станет! Надо поразмыслить. Нерсес, правда, жалкий человек, но ничего, Ерем может ему советами помочь, может и подсобить кое в чем во имя будущего родства. Да, надо поразмыслить. Но Варосу ни слова. Пусть пока с камнями сведет счеты, сад посадит — дел невпроворот. Голову ему женитьбой забивать не время, они с Арма одногодки, а тот еще пробует высшее образование получить...
«Проблема хлеба»... Крылатое выражение!.. Ежели не шибко совестлив, и на другой год поступать поедет», — и с удовольствием заметил, что сын Арма прекословит.
— Гур... — Варос произнес это слово нараспев и скривился в усмешке. — Ну, ты даешь! Время гуров отошло, браток.
— Красота устареть не может.
Ерем вытянулся: а ну, что сын ответит?
— А какая польза от этой красоты? Над гуром промучаюсь да еще вместо лозы иву посажу! То есть своими руками себе убыток нанесу! Подумаешь, красота! О пользе думать надо! Верно, Каро?
Каро пожимает плечами.
— Ну? — не стерпел Ерем.
— Арма говорит, зря, мол, я этот камень расколол, — Варос не смеется, даже мысли такой у него нет, но два ряда крепких его зубов хохочут. — Говорит, вытесал бы гур и поставил вот там.
Ерем через плечо метнул взгляд в сторону двери.
— А я ему: мол, гур-то нам на что? Только зря проваландаюсь.
Отец шевельнул в знак согласия губами.
— Вместо ивы я лучше молоденькую лозу посажу. Знаешь, она мне сколько винограда принесет? Да не меныше, чем полтонны. А гур твой пол-участка займет.
Отец полностью согласился с верным, хозяйским ответом сына. И он бы на его месте так же ответил. И так уж он обрадовался, что философ этот родного его сынка с панталыку не собьет!
«Может, и станет он учиться, это его дело, но мозги у него все равно набекрень... Ага, набекрень мозги...»
— А виноград тебе не пшеница и не ячмень, браток, возни меньше. Так, Каро?
Каро плечами пожимает, мол, почем я знаю.
«Язык у тебя, что ли, отнялся? — обижается Ерем. — А еще молодой!» Сидит себе пичугой — усталый, безразличный, бесстрастный. Вот сам он, сам он, Ерем, и то моложе! Хоть бы уж по соседству с таким не жить, он своей ленью кого хочешь заразит... Уж работал бы! А то не сегодня-завтра у Ерема сад будет, урожай будет, добра полон дом, а у этих целина целиной останется. Вот и станут глазеть на добро Ерема...
«Ничегошеньки не получишь... Уж работал бы... Неужто он и в селе лодыря гонял?.. Из какого он села-то?»
— Посади-ка деревце возле нашего дома, — советует Варос, а Каро ковыряет ногой в земле. — Что у тебя, в тюрьме язык, что ли, отрезали?.. Ну-ка расскажи, как ты бригадиру залепил... Залепил разок и ха-ха-ха... Ну-ка, ну-ка, в самом деле, как это было?
— Не приставай, — сказал Арма и тихо, так, чтобы не услыхал Ерем, добавил: — Каро хоть с живым человеком дрался, а ты с камнем воюешь!
Каро поднял голову и уцепился за взгляд Арма — не раскаиваться? В глубине его глаз немой мольбой жил вопрос: не раскаиваться?
— Ну, выдал! С камнем воюешь! А ты что, с камнем шуры-муры заводишь?
Очень уж понравились Ерему слова сына и даже захотелось, чтоб он их еще разок повторил — шуры-муры заводишь! Так ему! Ну-ка, ну-ка, что он на это ответит? Да нечего ему ответить!
— Я с камнем по-братски, бок о бок тружусь, — Арма улыбнулся и вдруг как-то сразу стал серьезным, вспомнил спор с Мираком.
«Да, мозги набекрень у этого парня, ни ему они не служат, ни другу, ни недругу. И вообще затянулась что-то эта болтовня. Пора ее кончать».
Ерем тяжело поднялся, дотронулся до лома и резко отдернул руку — лом раскалился на солнце. Подул на пальцы и искоса глянул на хохочущего сына.
— Отец говорит, — Варос дышал в ухо Арма, — говорит... — он хотел поделиться отцовскими планами, — хорошо бы машину купить... — и вдруг вспомнил строгий наказ: об этом никому ни слова. — Говорит, было бы так: дунешь — вот тебе машина, дунешь — камни расколоты, — повел он речь в другую сторону.
— Лучше, Варос, — усмехнулся Арма, — чтоб и дуть не надо было, только глянешь — камни и расколятся.
— Арма! — Артуш был уже навеселе. — Здорово!
Буфетчик вернулся, пиво принес, и Артуш стоит возле порога буфета — одна рука в кармане, другой сигарету возле губ держит, плечи опущены — и из-под надвинутой на лоб кепки обшаривает взглядом улицу. Как у ребенка, объевшегося похлебкой и мающегося животом, пояс у него болтается ниже пупа.
В буфете собралась молодежь.
— Сам не пьешь, так выплесни или Артушу отдай, — смеются.
Каждый из этих юнцов годится Артушу в сыновья.
А Артуш, прислонившись к стене, стоит на пороге, знаками зазывает Арма в буфет.
— Арма! — теперь он уже идет Арма навстречу и остро глядит из-под бровей, из-под козырька, как бы внушает ему свою мысль. — Пошли опрокинем с тобой по стаканчику.
— Не хочу.
— Ты меня ни во что не ставишь, а я парень хороший, — колотит себя в грудь. — Давай по стаканчику опрокинем, доброе пивцо.
— Не хочу.
