— Когда я институт кончал, вы на третьем курсе учились и были председателем профкома, — говорил доценту агроном из райуправления. — Я вас с тех самых пор знаю.
Доцент улыбнулся, но его большие круглые черные глаза серьезно и сосредоточенно разглядывали родинку на коленке аспирантки.
— Я так люблю здание нашего института. Когда в Ереван приезжаю, всегда хоть мимо, да пройду. А внутрь не захожу, знакомых у меня там нет, — и агроном из райуправления совершил плавный переход к следующей мысли: — Хоть бы уж кого-нибудь из ребят нашего курса в аспирантуру взяли.
Доцент не сводил глаз с заинтриговавшей его родинки.
— В этом году сын у меня школу кончает. Хочу, чтоб поступал в наш институт, — продолжал агроном из райуправления.
— Сколько тебе лет? — Профессор искоса взглянул на крепкие плечи Киракосяна.
— Может, пятьдесят пять, может, шестьдесят. Не было у меня времени годы считать, — ответил директор. — Дни рождения справлять некогда было.
— Ну, ты еще молод, нечего жаловаться, — снисходительно сказал профессор, улыбнулся девушке и про себя подумал: «Мне бы твои годы... Когда молод был, штаны носил дырявые. От дырявых штанов Егуш сбежала... Потом штаны завелись — война грянула. После войны аспирантом был, снова в рваных штанах ходил. Тогда от дыр в карманах Асмик сбежала... Сейчас у меня штанов двадцать пар, а толку что?..»
Профессор нахлобучил соломенную шляпу на уши, почесал затылок и обратился к аспирантке:
— Один вопрос. Однажды старый крестьянин говорит: не сегодня-завтра помру, а ни разу в жизни досыта мацуна не поел. Люди смеются: мол, шутишь, старик, такая ли уж невидаль мацун, чтоб им досыта не наесться? Не удивляйтесь, отвечает крестьянин, и поверьте мне, не ел ни разу я мацуна досыта. То мацун дома есть, хлеба нет. То хлеб есть, мацуна нет. То и мацун, и хлеб есть, меня дома нет. Так вот спрашивается, кто же виноват в том, что этот бедный крестьянин ни разу досыта мацуна не поел?..
— Корова, — фыркнула девушка, но тут же покраснела и стала серьезней, может, профессор на ее происхождение намекает (Эльмира была из деревни), мол, оставьте кафедру, откуда приехали, туда и возвращайтесь, селу специалисты нужны. А может, притча эта как-то связана с недавним бормотанием профессора, которое она не расслышала и смысла которого не поняла?.. А что все-таки тогда сказал профессор?.. Девушка вопросительно улыбнулась профессору.
— Жена виновата, — высказал свое мнение Киракосян. — Эка невидаль, — миска мацуна и ломоть хлеба! Неужто ей трудно было мужа накормить? Жена виновата, и больше никто.
— Весь белый свет виноват... Все мы виноваты, — ответил профессор.
— Значит, выходит, что и сам крестьянин виноват, — заметил агроном Бовтуна.
Профессор смерил Бадаляна взглядом.
— Говоришь, наш институт окончил?
— Да.
— Мне экзамены сдавал?
— Два раза. Первый раз «неуд» влепили, — засмеялся агроном.
— За что?
— Не знал, что такое вариация и еще вариации наследственны или нет.
— А теперь знаешь?
— Теперь знаю... Так все-таки выходит, что и крестьянин сам тоже виноват?
— Постольку, поскольку он родился.
— Если б я так на экзамене ответил, вы бы мне «неуд» поставили.
— Может быть. Но это несущественно.
Марухян звал народ, стоя между рядами виноградных лоз. Он делал это с достоинством и вдруг увидел Баграта, спускавшегося по садовой дорожке. «От него жди всякого подвоха...» И постарался, чтобы люди свернули в сторону раньше, чем подойдет Баграт.
А Киракосян стоял подбоченясь и смотрел поверх головы Баграта на вершину Мать-горы.
— Баграт! — окликнул он Баграта громче, чем было нужно. — Куда ты идешь? — И сердито продолжал смотреть на Мать-гору, однако ждал ответа.
Баграт приближался, крепкий, с заложенными за спину руками, с суровым взглядом, и болтались пустые рукава его пиджака, накинутого на плечи:
— Куда идешь? — еще раз спросил Киракосян.
Баграт поравнялся с гостями, коротко, без улыбки, ни на кого не взглянув, поздоровался и прошел мимо.
— Марухян тебе ничего не говорил? — Директор через плечо оскорбленно посмотрел на спину Баграта. — Этот... этот... — директор подыскивал для бригадира пообидней словцо, — старикашка тебе ничего не говорил? Не говорил, чтоб собрались узнать про болезнь винограда?
— Я ж не ученый, — не оборачиваясь, ответил Баграт.
— Кто это? — поинтересовался профессор.
— Рабочий. И какой рабочий! Работа горит в его руках! А разговариваешь с ним, он не остановится и в лицо тебе не посмотрит... Что ему надо? Раньше, бывало, говорит, и говорит, и говорит — и в поле, и на дороге, и в конторе. Часами ведь говорить мог! А что теперь с ним происходит, ума не приложу.
Киракосян стоял в прежней позе — подбоченясь, вполоборота к дороге, по которой ушел Баграт, — а хмурый взгляд его был обращен на сады.
— Как воды в рот набрал, слова из него не вытянешь. И тут хребет надрывает, и там, а молчит как рыба!
