И все обернулись вслед Баграту. Шел он, большой, спокойный, уверенный. И чем дальше уходил, тем больше сливался по цвету с землей: и сапоги цвета земли, и штаны цвета земли, и пиджак цвета земли, и кепка. Дымок папиросы взвивался над его кепкой и тут же сливался с цветом одежды.
— Он, видите ли, каменоломню открыл! — Директор совхоза не мог успокоиться. — В ущелье каменоломню открыл! Вот ты, профессор, ты рассуди. В нашей стране ведь все государственное. Так? И поле, и вон та гора, и ущелье, и камни. Так? И кто же ему дал право камни рубить и продавать? А? Кто дал? Надо милицию позвать, и из финотдела пусть придут, составят акт и его посадят... Ну-ка гляньте, гляньте, как он гордо идет!..
— А когда у вас рабочий день кончается? — глядя круглыми глазами на круглые часы, спросил доцент.
— Когда рабочий день кончается? — Директор вдруг стал пунцовым. — Когда рабочий день кончается? — передразнил он доцента. — Да разве этот человек по часам работает? — защитил он от доцента Баграта. — Он за час столько дела сделает, сколько другие за десять! — «Сколько ты за десять, — мысленно уточнил директор. — Что ему возле тебя стоять, время убивать? Лучше он за это время камня нарубит, дети сыты будут». — Эх! — И на какую-то минуту директору показалось, что все кругом виноваты, кроме Баграта. — «Верно делает! Пусть рубит камни, чтоб детей вырастить! — Потом отыскал взглядом Марухяна. — Ну что рот разинул?..» — Пойдем к больным лозам! — и пошел вперед.
Профессор сдвинул на затылок соломенную шляпу, улыбнулся вслед Киракосяну и, чтобы нарушить неловкое молчание, сказал агроному Бовтуна:
— Все-таки любопытно, знаешь ты, что такое вариация и наследственны ли вариации?
— Конечно, знаю. Вариация — это воздействие условий на изменение живого организма. Отклонения обычно бывают либо бесполезными, либо вредными. Вариации вообще не передаются по наследству. Но никто не может поручиться, что эти изменения не передадутся хоть нескольким поколениям.
— Совершенно верно, — согласился с ним профессор Гулоян. — Зря я тебе двойку поставил.
Киракосян двигался между лозами быстро, решительно, не оглядываясь назад, но беспокойно вертя вправо и влево своей короткой крепкой шеей. Губы его недовольно шевелились, но слов было не разобрать. «Ну и ученый, доцент! Рожа сытая, весь из себя мягкий, жирный. А глазищи-то! Неужто ему лозы доверить можно? — Киракосян быстро пересек еще одну дорожку, сделал несколько шагов в сторону рабочих и вдруг остановился. — Профессора подождать надо... Как-никак товарищ Амбарцума Петровича...»
Чуть поодаль росли виноградные лозы, проявившие первыми все признаки болезни. Рабочие сидели, свесив ноги в канаву. Из уважения к директору женщины встали.
Только Назик сидела, опустив лицо в колени, отключившись от всего на свете...
«Назик джан... сестренка... — Арма взволнованно смотрел на ореховые деревья, а в висках его пульсировали одни и те же слова: — Назик джан... сестренка...» А может, и не слова это были вовсе, а просто горячее дыхание. Он хотел избавиться от этих слов, но чудилось, что их шепчет кто-то другой, и избавление не наступало. Их нашептывал кто-то другой, стоя далеко-далеко, где-то возле ореховых деревьев. И существовал там, казалось, иной мир. И хотелось проникнуть в него и затеряться в нем...
Девчата — новенькие — сняли платки, и по тому, насколько обгорело лицо подруги, каждая могла судить о своем лице. Они с любопытством следили за городской девушкой в белой шляпе, которая мелькала между лозами и почему-то улыбалась. Очень она их интересовала, эта девушка в белой широкополой шляпе с бахромой.
Когда аспирантка вышла на дорогу, Киракосян отступил на шаг и пригласил рабочих подойти поближе. Новенькие девчата обменялись понимающим взглядом и повернулись к аспирантке.
Киракосян помог профессору перейти через канаву и потом еще продолжал держать его за рукав.
— Ты, профессор, бог весть что про нас подумаешь. Злиться, ругаться много приходится. Что поделаешь, производство...
— Да все понятно, — мирно ответил профессор. И тут заметил табличку на больной лозе с названием болезни. — Кто писал?
— Я, — ответил Бадалян.
— Вроде бы верно, молодой человек, — и профессор попросил доцента срезать ветку.
— В роду моего свекра... нет, в роду моего отца был профессор по имени Габриэл, — зашептала Занан на ухо Назик. — Расстелет он, бывало, платок возле столба, насыплет на платок пшена... — «Нет, профессором другой был, Кнтуни, — исправила себя старуха. — Верно, Кнтуни был профессором, упокой господь его душу». — Если заболеет на белом свете какой-нибудь старец, тут же Кнтуни зовут. И вызвали его в Полис... — «Нет, в Полис оружейных дел мастера Кале увезли...» — Увезли, значит, Кале в Полис и в тюрьму посадили...
Назик хрустнула пальцами, прижала к груди руки, плечи ее были подняты, а взгляд затуманен. Губы ее были так плотно сжаты, что щеки ввалились.
— Увезли его, значит, в Полис, а Полис-то далече...
— Да не Полис, мамаша, а Стамбул. Стамбул! — произнес Сантро раздраженно.
