«Войте, свистите! Вот уже пятнадцатый раунд... Давид спокойно скидывает с плеч полотенце, легко встает на ноги и, не прикрывая ни лица, ни груди, идет на Мохамеда Али. Али замышляет коварный удар, Давид предотвращает его, а через минуту... через минуту Мохамед Али лежит на земле, как тюфяк... Умереть мне за твою душу, Давид... Ну, как ты теперь выкрутишься, подкупленный судья? Как ни крути, ни верти, а Али твой не подымется. Конец! Тащите носилки!
Тащите носилки и будьте добры выполнить наше условие — позвольте Давиду и отцу его, Сантро, поехать в Ачманук... Где ты, Ачманук?..»
Профессор долго вглядывался в срез ветки, понюхал его, лизнул, содрал с ветки кору и на нее посмотрел, и ее лизнул. Потом сказал доценту, чтобы тот взял несколько проб.
— Корни не оголить? — вмешался агроном Бовтуна.
— Тут повозиться придется, — профессор покачал головой. — Нужно будет еще раз приехать с готовыми анализами.
— И я так думаю, — с готовностью подхватил доцент. — Мне кажется, это хороший материал для изучения. Возможно, даже диссертационная тема. Может быть, профессор, утвердим Эльмире именно эту тему? Я бы ей помог. Тема интересная, свежая.
Эльмира с благодарностью взглянула на мягкий двойной подбородок доцента, с благодарностью взглянула в его огромные круглые глаза, потом подошла, взяла у него из рук ветку, опустила взгляд и стала ждать, что же скажет профессор.
— Утверждайте, — высказал свое мнение директор совхоза, — я тоже, чем могу, помогу. — «Можете прямо сегодня девушку тут и оставлять, а сами уезжайте». — Комнату предоставлю. — «Прямо соседнюю комнату и дам, она свободная». — И работа найдется. Пусть девушка остается у нас и спокойно защищает свою диссертацию, а вы ее навещать будете, помогать... Так, может, и сладим с этой виноградной хворью.
Доцент уставился на седину директора совхоза.
— Нет, — ответил профессор. — Тема эта Эльмире не по плечу.
— Ну и пусть будет трудно, профессор, пусть будет трудно. Ведь она ученым собирается стать, так пусть помучается.
— Нет, — вполголоса, но твердо сказал профессор.
Девушка застенчиво посмотрела на профессора, покраснела. Потом она слегка поскользнулась между профессором и доцентом и направилась к женщинам, но ее игривая поступь словно говорила: я не ухожу, нет, я просто гуляю.
Артуш из-под козырька глядел на блестящее кольцо аспирантки... Это что, обручальное кольцо или девичий перстенек? Обручальное или... Сейчас вот его дочка носит обручальное кольцо. А отец об этом от чужих людей узнал... Артуш стиснул зубы. Потом попробовал представить себе отца этой аспирантки и почему-то мысленно его выругал.
— Вы обычно во сколько домой возвращаетесь? — вполголоса спросил доцента районный агроном.
— Часов в шесть, в семь, — не взглянув на него, ответил доцент.
— Хорошее время. Я вам как-нибудь позвоню, погуляем с вами.
— Варос!..
Аспирантка пленила Вароса, Киракосян это сразу заметил. Варос смотрит, обнажив зубы, и улыбка на его губах настолько материальна, что можно ее, раскиданную вокруг колечками, собрать и зажать в кулак.
— Варос! — «О жене позабыл, на девчонку пялится!» — рассердился Киракосян. — Эй, Варос!..
Варос бессмысленно посмотрел вокруг, на какое-то мгновение заметил Киракосяна и тут же опять отключился — он видел только аспирантку.
Марухян пошел позвать Вароса.
Яркие, крупные, фигурные пуговицы на блузке аспирантки не ускользнули от взора Каро, он напряженно их перерисовывал.
А Эльмира не замечала ни Каро, ни Вароса. Бовтун напомнил ей сады ее села. Оно тоже лежит у подножия горы, только не так там просторно. И так же, как тут, сады окружены холмами. В конце сентября школу на целые две недели закрывали — все шли на уборку урожая. В жмурки играли среди лоз, баловались, раздражали учителей, а через две недели возвращались в школу, загоревшие и поправившиеся. И Эльмира до пятого класса удивлялась, отчего ее мама не поправляется, она ведь с весны до зимы в саду, а все худая...
Эльмира грустно улыбнулась своему селу, своей матери, которая сейчас, в этот самый момент, находится там, среди виноградных лоз. Она даже представила, как мать, подобрав подол, раскрасневшаяся, ладит подпорки под грузные ветви лозы. В горле у Эльмиры запершило, и захотелось ей поговорить с женщиной, присевшей возле канавы.
— Тетя, — тихонько коснулась она плеча Назик.
Одна из новеньких девчат прыснула.
— А тебе сколько лет? — И с насмешкой склонила шею.
Эльмира удивленно на нее взглянула.
— А? Ну-ка скажи, сколько тебе лет?
— Двадцать три.
— Двадцать три! — скривилась девчонка.
— Что тебе надо? Что пристаешь к людям? — встрял Киракосян.
— А ей двадцать два! — Девчонка опустила ладонь на голову Назик.
Назик еще не понимала, что произошло, и рассеянно смотрела то на аспирантку, то на новенькую из их бригады.
— Она тебя тетей назвала! — не могла успокоиться новенькая.
— Да что случилось? В чем дело? Что ты к гостям пристаешь? — спросил директор девчонку строго.
