А потом началась драка. И в конце ее Арма удивился, что не помнит ударов, помнит только самое начало, когда неожиданно, сбоку, напал на него парень в пестрой рубахе, ударил, и еще помнит самый конец, когда низкорослый плотный парень встрял между ним и прочими и заорал: «Убирайтесь!» Все словно ждали этого приказа и двинулись к выходу из сада. Шли они понуро, ни разу не взглянув на своего товарища в пестрой рубахе, а тот одиноко плелся сзади, и зубы у него были стиснуты, а пуговицы на рубашке расстегнуты.
«Зря ты не смылся, ну и радости бы у них было», — усмехнулся низкорослый. Он говорил с Арма, как со старым знакомым.
А потом Арма долго бродил по людным улицам. Не тянуло ни в институт, ни в гостиницу... Вот если б Каринэ встретить. Свернули бы они с ней в какой-нибудь тихий переулок, он взял бы в свою ладонь маленькую руку Каринэ, и они ходили бы долго-долго и молчали... Чем дальше, тем сильней и сильней хотелось ему увидеть Каринэ. Арма сам не заметил, как сел в трамвай. Вышел возле общежития, сделал несколько шагов и вдруг остановился.
«Да что, бедняжка теперь у тебя всю жизнь в долгу будет, раз ты ее от подонка защитил?.. Может, ей легче тобой монетами расплатиться?» — И Арма опять сел в трамвай и поехал назад.
...Они встретились на следующий день. Арма вышел из аудитории, где сдавал экзамен, и увидел Каринэ в коридоре, она стояла у окна, Покраснела, протянула ему маленькую руку...
«Если б Каринэ сейчас была в Ереване, — подумал Арма, — я бы с этим темным грузом в город не ехал, не мог бы», — и ему захотелось опять уйти в воспоминания, только бы оторваться от шелеста асфальта под колесами машины и от груза, который лежал в кузове и тем не менее давил на плечи Арма...
Арма казалось, что в кармане у него раскаленный уголь — тот седой человек передал-таки Бадаляну должок... Ага, вот тут он, в кармане, и жжется, как раскаленный уголь... Вот-вот прожжет карман. Сейчас, когда Арма вышел из машины и свернул с дороги к дому Бадаляна, ноги едва его слушались, мышцы напряглись до того, что не сгибались колени... А вдруг Бадаляна дома нет? Что тогда делать? Куда ему идти? Домой?.. Нет, он выйдет за поселок, спустится в ущелье... Арма казалось, что он хромой, волочит правую ногу, как Ерем. И ему стало жаль Ерема. Пусть, пусть он полежит, подремлет, укрывшись простыней... Если Бадаляна не будет дома, он пойдет в больницу навестить Ерема. Он будет беседовать с Еремом час, два... Робко постучался.
— Заходите, — это был голос Бадаляна.
Жена его Ерануи в новом летнем платье вертелась перед зеркалом. Платье ладно облегало ее фигуру, подчеркивая тонкую талию. Под воротничком был сердцевидный вырез, приоткрывающий белую грудь женщины. Она закружилась, придерживая рукой короткий подол, и картинно поклонилась.
— Хоть поздравь меня с новым платьем, — улыбнулась она Арма. — Знаешь, что подошло бы к этому платью? — И она приложила указательный палец к обнаженной шее. — Золотая цепочка с крестиком. А в середине крестика маленький бриллиант.
Бадалян засмеялся.
— Хоть бы уж для виду кто-нибудь из вас мне это пообещал, — и женщина, как обиженный ребенок, надула губы.
Карман жег ногу Арма, он ощущал это жжение совершенно реально.
— Зайдем на минутку, Арма, — Бадалян потянул его за рукав... А когда они вошли в спальню, большие черные глаза агронома засмеялись. Арма молча опустил руку в карман, выгреб оттуда содержимое, зажал в кулаке и разжал кулак только в ладони Бадаляна.
«Сколько же там было?» — тлел, время от времени вспыхивая, вопрос в его голове. В дороге он ни о чем другом не мог думать, шофер без умолку болтал, Арма ничего не слышал. Глядел из окна кабины на дома, мимо которых проезжали, на деревья, на села, на людей, на поля, на горы и ничего не видел. Он ощущал только жжение в бедре, под карманом. И в мозгу вспыхивал вопрос: сколько же там? Сколько?..
— Арма! — подала голос жена Бадаляна как раз в тот момент, когда Арма разжал кулак с содержимым в ладони Бадаляна.
Не взглянув на Бадаляна, Арма повернулся.
— Не уходи, — сказал агроном.
— Ты бы не хотел опрокинуть стаканчик коньяку и поздравить меня с новым платьем? — улыбнулась женщина.
— Неси, — ответил он отрывисто и сухо, и по пути в кухню женщина ему загадочно улыбнулась. Вернулась она с коньяком, шоколадом и двумя рюмками.
— А Бадаляну нельзя. Его с одной рюмки развозит, такое нести начинает! — Женщина захохотала и закинула ногу на ногу. — Ну наливай. И поздравь меня.
— Поздравляю, — нервно сказал Арма и, выпив, еще раз взглянул на то, как Ерануи сидела. «И все ради такой? Ради этой?» Налил себе вторую рюмку и залпом опрокинул ее в себя.
— А что же ты мне не наливаешь? — обиженно сказала Ерануи и наполнила рюмки. Потом задумчиво посмотрела на рюмку. — Все вы серьезные, скучные люди. Только и знаете: дом — Бовтун, Бовтун — дом. Разве это жизнь? Я уже не надеюсь когда-нибудь подняться на сцену. Лет пять, если не шесть, роют фундамент Дома культуры. Пока выроют...
— Арма! — позвал Бадалян из спальни, и женщина скосилась туда.
— Что?
— Иди-ка на минутку.
— Зачем?
— Иди, нужно, — засмеялся Бадалян.
