Она ожидала всего, чего угодно, но не этого. Какая ему, черт возьми разница, что ей приснилось?! Неужели, он действительно верит во всю эту чушь с лентами и сужеными? Она резко повернулась к нему. Давид облокотился о стойку, пристроив раненую руку на столешницу. Рубашка вся в крови, но вид такой, словно он — король всего мира. Темная челка упала на лоб, а в глазах плещется что-то дикое и страшное.
— Полотенце? Бинт? У тебя есть хоть что-нибудь? Нужно перевязать до приезда «Скорой».
Давид покачал головой:
— Через пару часов все заживет. Останется только нужный тебе шрам.
— Да мне ничего от тебя не нужно! Видеть тебя не хочу! — Она обессиленно огляделась. — Просто скажи мне, где у тебя аптечка?
— В ванной.
— А ванная где?
Давид оттолкнулся от стойки и устремился в темную часть квартиры. Аня последовала за ним. Его манжет казался насквозь пропитавшимся кровью. Давид открыл очередную дверь, щелкнул выключателем, и Аня на несколько секунд задержала дыхание. Десятки метров белоснежного пространства с вкраплением серого и черного. Сталь и блеск. Сурово, сдержанно и очень красиво. Квадратная ванна размером с маленький бассейн. И алые капли крови на белых плитках пола. Давид вытащил из шкафчика коробку, небрежным жестом открыл ее и вопросительно взглянул на Аню. Ей пришлось подойти ближе. Металлический аромат крови смешивался с древесным ароматом его кожи. И Аня вдруг поняла то, от чего ее моментально бросило в жар: ей понравился его поступок. Конечно, он сделал это, чтобы доказать свою правоту. И практически отрезать себе палец было невероятно глупо. Но… Но ей легко удалось убедить себя, что это из-за его чувств к ней. Пусть никаких чувств и не было.
— Предупреждаю сразу: в вопросе оказания первой помощи я почти ноль. Даже бабушка считала меня в этом деле кретинкой. — Аня заглянула в аптечку. Это шутка, что ли? — Ты что, издеваешься?
На дне небольшой коробки сиротливо лежали бинт и упаковка презервативов.
Давид улыбнулся:
— Мы не болеем, никогда. Все раны затягиваются в течении нескольких часов. Зачем нам какие-то лекарства?
Аня взглянула на его руку. От вида жуткой раны ее замутило. Но кровь на краях уже запеклась. Аня быстро отвернулась.
— Нужно обработать и…
Давид ее перебил:
— Просто забинтуй. К утру уже ничего не будет.
Аня вытащила из коробки бинт и, стараясь не смотреть на порезанные сухожилия, начала обматывать ладонь. Когда жуткая рана скрылась за плотным белым слоем, Давид отодвинул ее руку, оторвал конец и заправил под повязку. Аня следила за тем, как на пол медленно опускаются тонкие белые ниточки. Единственное, что она ощущала — смертельную усталость. Почти как в тот момент, когда она ушла от матери. Куда-то пропала ее напускная храбрость, она снова стала трусливой овцой, которая желает спрятаться от всех проблем и может лишь дрожать от страха.
— Я хочу спать.
Давид буравил ее взглядом, но Аня отвернулась, чтобы не видеть жидкого золота вокруг зрачков.
— Завтра мы возвращаемся в Крельск. — Его голос был отстранен и холоден.
— А если я не хочу ехать?
— Тебе придется.
— Мое мнение, конечно же, не имеет значения?
— Нет.
Он прошел мимо нее, остановился у двери и поднял брови:
— Идем, покажу тебе спальню. — Наверное, на ее лице отразились какие-то эмоции, потому что Давид усмехнулся и добавил. — Не бойся. Спать будешь одна. Можешь сколько угодно мечтать о Стасе. Но вместе вы не будете.
Трусливая овца на мгновение перестала быть трусливой и стала сумасшедшей. Задрав подбородок, Аня упрямо спросила:
— Это еще почему?
Давид улыбнулся. Но в этой улыбке не было ничего хорошего:
— Потому что я не позволю.