— А если кто-то решит просто развлечься и снимет все ленты? — Настала Анина очередь ухмыляться. — Просто ради шутки.
— Чтоб ты знала: семья для оборотней свята. За семью мы убьем. Лента — дорога к семье. Даже дети не трогают ленты. Любой, кто осквернит ленту, будет проклят.
— Ух ты! Классная система безопасности. Проклятье… — Аня покачала головой. — Ты реально веришь во все это? Или просто пытаешься скормить мне побольше чепухи?
— Зачем ты сняла мою ленту? — Давид буквально пронзил ее золотистым взглядом.
Такого вопроса Аня не ожидала:
— Просто захотелось. И она висела не в бабушкином доме. Ты ее повесил не в доме шаманки.
Давид тяжело вздохнул. Сейчас он вдруг стал похож на того Давида, который утром вспоминал пожар из своего прошлого.
— В том доме тоже когда-то жила шаманка. Ведающая тайны природы.
— Но разве домов может быть несколько?..
— Нет.
— Тогда… Почему?
— Неважно.
— Но почему ты повесил ленту именно там?
— Не хотел, чтобы другие знали, что я тоже хочу семью.
Он так просто признавался в этом.
— По тебе незаметно, что хочешь.
— Для оборотней не существует разводов или измен. Мы привязаны к своим суженым навсегда.
— Даже если их суженые оказываются продажными шлюхами? — Аня не смогла сдержать горькую улыбку.
— Ты — человек.
— И что?
— Люди не способны на верность. Мы же физически не можем изменить. Если связан с суженой, то никого другого уже не хочешь.
— Ты только что говорил, что собирался найти себе кого-нибудь!
— Если мы действительно предназначены друг другу, то ни на кого, кроме тебя, у меня просто не встанет. Но ты не оборотень, и ты вполне можешь мне изменить.
— Между нами ничего нет, чтобы я тебе изменяла!
— Это предрешено.
— Я тебе даже не нравлюсь, но ты полагаешься на какую-то ленту?!
— Мое мнение не имеет никакого значения. Только с тобой у меня могут быть дети. Со всеми остальными я — импотент. Ты для меня идеальна, потому что предназначена мне.
Это было еще обиднее, чем знать, что он считает ее шлюхой. Он готов смириться с ее присутствием, потому что только она может быть его долбаным инкубатором. И повлияла на его решение лента! Можно ли придумать что-то более абсурдное?
— Знаешь что? Можешь прямо сейчас пойти и проверить… встанет ли у тебя на кого-нибудь еще! — Аня пыталась не показать, насколько сильно ее ранили его слова. — Потому что, может я тебе и подхожу, но вот мне точно «предназначен» кто-то другой! Я видела сон. И раз ты считаешь, что я ваша шаманка, то теперь я точно знаю, что он был правдивым.
Давид выглядел так, словно с трудом держит себя в руках.
— И что же именно было в твоем сне?
— Тот, кто предназначен мне. — Аня вздернула подбородок.
— И кто он? — Его глаза начали опасно сверкать, отражая скудный свет.
— Точно не ты.
— Возможно, это был не вещий сон.
— Не-е-ет. — Аня улыбнулась, хотя внутри все сжималось от страха в каком-то странном предчувствии. — Теперь я уверена, что вещий.
— Тогда ты ошибаешься. Кого ты в нем видела?
— Не тебя. У мужчины из сна не было видно лицо, но я видела его руки. На одной из них был длинный толстый шрам. Кривой. Вот тут. — Она провела пальцем по собственной ладони от запястья до указательного пальца.
Аня поняла, что Давид удивлен. Он поднял брови, а на лице явно читалась растерянность. Наконец и она смогла пошатнуть его непрошибаемую уверенность в собственной правоте.
— У тебя нет на руках ни одного шрама.
— А у кого есть? — Его голос исказился.
— У Стаса был похожий. Но я еще точно не уверена. Так что… Твоя лента ошиблась. Я тебе точно не подхожу. А ты мне — тем более.
— А он тебе подходит?
— Ну, он меня не оскорблял, не обижал и не обзывал. Пытался помочь и поддержать.
— И много раз он тебя поддерживал?
— Тогда, когда потребовалось.
— И ты уверена, что это он? Скажи, а сегодня утром, когда кончала у моего рта, представляла его?
— Ну, мы, шлюхи, иногда так делаем.
Она даже не успела сообразить, что происходит. Вот Давид просто стоит и смотрит на нее. На мгновение веки скрывают золотистый блеск его глаз, а в следующую секунду Аня уже видит в них бурлящее безумие. Плавным смертоносным движением он выхватывает огромный нож из подставки и вонзает в свою ладонь. Он практически отрезает большой палец — каким-то чудом тот держится на клочке кожи. Из распоротой руки вырывается кровавый ручей. Матовая поверхность стойки покрывается бордовыми лужицами. А на лице Давида… У него даже мускул не дрогнул. Только безумие по-прежнему горит в глазах. Он сжимает рукоять ножа, раненую ладонь протягивает ей…
— Такого шрама тебе достаточно?
Аня очнулась лишь когда несколько горячих капель из его раны попали на ее лицо.
— Ты больной!
Она метнулась ему за спину в поиске полотенца или еще чего-нибудь, чем можно зажать рану.
— Отвечай же! — Давид швырнул окровавленный нож на стойку и схватил здоровой рукой ее за плечо. — Такой шрам подойдет? Или нужен еще один? Для верности. Может, на другой руке?
— Пусти меня! Ты можешь истечь кровью.
— Волнуешься за меня?
— Да! — Аня металась по кухне, страшась взглянуть на него.
— Да! — Аня металась по кухне, страшась взглянуть на него.