Давид осторожно нажал на ручку, отворяя дверь. Его обдало влажным теплым паром и чуть древесным запахом мыла. Его мыла. То, что теперь она пахнет им, начисто сносит крышу. Аня стояла к нему боком, замотавшись в широкое полотенце и расчесывая у зеркала мокрые волосы. От воды они приобрели невероятный оттенок красной меди. Ее кожа перламутрово сияла, на плечах блестели капельки воды. К чертям все! Если она опять ему откажет, то он просто изнасилует ее. Лишь бы избавиться от дрожи во всем теле. От желания обладать ею сводило мышцы. Боль в паху стала невыносимой. Кровь била в виски, шумела в ушах. Даже дышать стало тяжело. Давид вошел в ванную и громко захлопнул дверь. Аня испуганно обернулась. Руки тут же метнулись к полотенцу, вцепились в края, стягивая на груди. Влажные пряди облепили плечи и шею. Какого хрена она его так возбуждает?! Дикая красота, сводящий с ума запах. Он хотел слышать ее стоны. Крики! Чтобы она, срывая связки, орала его имя и умоляла трахать ее во все отверстия.
— Выйди! — Ее голос хрипел, посылая по его телу мучительные импульсы.
Он может кончить, лишь слушая ее.
— Это мой офис, и я могу находиться везде, где захочу.
— Здесь ты находиться не можешь.
— Именно здесь могу, хочу и буду. — Он не смог сдержать улыбку.
Судя по испуганному выражению на лице Ани, улыбка вышла жуткой. Да и похер!
— Немедленно выйди. Я… буду кричать.
Боже, она хоть сама понимает, насколько глупо это звучит? Давид усмехнулся. Да, кажется, понимает. Потому что пытается незаметно отодвинуться от него, потому что бросает испуганные взгляды на дверь.
— Кричи. И погромче. Чтобы все знали, что я тебя здесь трахаю.
На ее щеках появился алый румянец, расползаясь по шее и груди. И сердце, — он слышал — застучало быстрее. С паром смешался едва уловимый аромат винограда. Теперь он знал, что это значит.
— Ты чокнутый!
— Возможно. Но я чувствую твой запах. Тебе этого не скрыть. Уже течешь?
Аня сглотнула, и он проследил за этим движением, чувствуя, как сжимаются яйца от желания кончить. Она сведет его с ума. И так довела до помешательства. Отступив еще на шаг, резко бросила:
— Нет!
Давид снова улыбнулся:
— Тогда скоро будешь.
Он рванулся к ней, преодолевая разделяющие их метры с нечеловеческой скоростью. Подхватив Аню за талию, усадил на столешницу и выдернул из стиснутых кулаков полотенце. Бл*дь! Теперь он точно кончит в штаны. От вида нежной кожи во рту выделяется слюна. Хочется пометить ее своими пальцами, губами, зубами. Он начнет с груди. Давид хотел видеть, как она подпрыгивает, пока Аня сама будет себя трахать на его члене. И ей, черт возьми, это понравится! Он развел в стороны ее бедра, устраиваясь между стройных ног, нагнулся и вобрал в рот сосок. Господи, ее вкус… В голове не осталось ни одной здравой мысли. Он и впрямь ощутил себя диким животным, одержимым лишь одним инстинктом. Наконец он нашел свою самку, и теперь не выпустит из рук, пока не пометит зубами и членом. Она будет пахнуть, как он, пахнуть им. Он кончит в ее узкое влагалище, в ее попку, в ее рот, ей на грудь и на живот. Она будет покрыта его спермой — его запахом, его укусами. Только его и ничья больше. Давид втягивал в рот мягкий сосок, пока тот не стал тверже. Анины пальцы опустились на его плечи, опаляя долгожданным прикосновением, потом скользнули по шее, вцепились в волосы. Да, вот так, пусть держится за него. Давид выпустил изо рта сосок и сжал влажную вершинку, сдавливая и оттягивая пальцами. Пока он не набух и не покраснел. Царапая зубами ее шею, с трудом соображая, спросил:
— Так? Или сильнее?
Он хотел довести ее до того же помешательства, от которого страдал сам. И угодить ей… Проклятье! Он хотел быть лучшим из тех, кого она к себе подпускала. Чтобы ни с кем так, как с ним. До безумия. До синяков. До боли. И она наконец ответила:
— Сильнее… Еще чуть-чуть…
Давид посмотрел ей в глаза и сильнее сдавил тугой сосок, покрутил из стороны в сторону, с трудом себя сдерживая, чтобы не наброситься на Аню. Ее взгляд затягивал, как зыбучий песок. Давиду хотелось раствориться в ней, стать неотделимой ее частью. Вбиваться в горячую глубину до синяков на их бедрах. Он прижался к Аниному рту, остервенело кусая ее губы и тут же зализывая ранки. Он уже не мог контролировать волчье рычание, рвущееся наружу. Аня ответила ему тихими протяжными стонами, прижимаясь грудью к его груди. Давид с трудом выпустил ее из рук и принялся срывать с себя рубашку, одержимый жаждой ощутить ее тело голой кожей. Аня снова застонала, когда он оторвался от ее губ.
— Куда ты?
Боже, ее голос…
— Разденусь.